Перейти к публикации
Форум района Строгино

В.В. Маньяковский

Пользователи
  • Публикации

    21
  • Зарегистрирован

  • Посещение

Репутация

6

Информация

  • Пол
    Мужчина
  1. В.В. Маньяковский

    Из жизни сенаторов.

    «Жадность до денег, если она ненасытна, гораздо тягостней нужды, ибо, чем больше растут желания, тем большие потребности они порождают». Демокрит За дверью раздался стук. Присяображенский проснулся и нехотя подошел к двери. Поглядел в глазок, там было темно, видимо кто-то выкрутил лампочку. - Кто там? – спросил хозяин. - Ыыыыы… Ммммм…. Ыыыыыыууэээааааааа…. – раздалось из-за двери. - Чего? - Пмгите! Судя по скулежу и надрывному стону, кому-то была нужна помощь. Профессор подумал, поглядел в начало коридора, где только что открылась дверь комнаты Алехерталя, просувшегося от шума, решившего узнать, что происходит и стоявего в пижаме с медвежатами, на голове красовался розовый спальный колпак с пумпоном. Тяжело вздохнув, Присяображенский открыл дверь. Свет от лампы в коридоре упал на гостя. Это был уже знакомый нам Шлапондер, стоявший с лампочкой, торчащей изо рта цоколем вперед. «Ы», - грустно поведал он, указав пальцем на предмет, что торчал изо рта. Вся скорбь и многовековая трагедия ходившего сорок лет по пустыне народа была отражена в молящем взгляде. «Заходи, коль пришел. Поможем. Мы ж не звери какие», - недовольно буркнул хозяин, а Алехерталь ехидно хмыкнув, поковырялся в носу, достал оттуда козюлю и вытер ее об стену. Пройдя в операционную, профессор резко развернулся к вошедшему и резко и неожиданно ударил того в живот. «Гыть», - выдал нежданный гость и выплюнул лампочку, которую поймал на лету помощник доктора и, деловито поправив спальный колпак, направился с табуреткой ввинчивать ее обратно. - А теперь, милейший, потрудитесь объяснить, что вы делали у меня за дверью, и почему лампочка оказалась у вас во рту? – спросил спаситель. - Я к вам, профессор, и вот по какому вопросу. Шел. Но увидел, что у вас на лестнице чисто, свет горит, испытал классовую ненависть, плюнул на пол и решил вывинтить лампочку, чтобы забрать домой. А пакость сию мелкую свалить на кого-нибудь из местных властей, благо в лице общественности они сами себя давно дискредитировали, - начал исповедь нежданный гость. - Это я всё понял, а лампочка как во рту оказалась? - Это отдельная история. Энергосберегающие я таким образом по одной штуке уносил без проблем. У них форма другая и они для такого вида транспортировки наиболее приспособлены. Вот и решил, что вначале у вас лампу украду, домой отнесу, а потом вернусь. Но засунуть - засунул и понял, что не выходит она у меня из головы. Часа два по всему Монетарному городу бегал в панике, один раз даже обделался от испуга. Но взял себя в руки и пошел к вам на поклон, хотя это и не в моих правилах. - Это все? -Нет! У меня план. Надо этих ваших подопытных, которых вы мне показали, надрессировать и отправить, как я говорил, на митинг. Я договорился, жители напуганы. Сказал им, что у нас вертолетную площадку для императора построят на четыреста вертолетов. Народ в ужасе. - Экий ты шалун. Нехорошо народ обманывать! – сказал профессор и рассмеялся. - Я больше так не буду, - пошутил Шлапондер и захохотал пуще товарища. - А мы ведь их уже дрессируем, идем, как говорится, с опережением графика. Можем показать, - похвалился Присяображенский и пригласил гостя пройти в лабораторию. «Иииииааааааа! Иааааааа! ИИИИИаааааааа! Беспредеееееелаииаиаиааа!» - вдруг разнеслось по помещению. И они оба побежали на звук. В углу лицом к Алехерталю стояла помесь человека и осла и из всех сил лягалась, кусалась, плевалась и орала. Доктор старался утихомирить пациента, но пижама была порвана в нескольких местах, колпак слетел с башки, а под глазом набухал приличный синяк. Увидев еще двоих вошедших, загнанный в угол проорал боевое «Ииииааааа» и ринулся в атаку, но был остановлен ударом по башке табуреткой, развалившейся в итоге на части. Ударенный предметом мебели грустно глянул на обидчика, издал жалобное «Иа» и свалился без сознания на пол. Рядом плюхнулось рыхлое тельце в пижаме, потерявшее сознание от испуга. - Как вы с ним, однако, - удивился Шлапондер. - А с ним по-другому нельзя, он до конца недрессирован, выходит из себя. Неизвестно, чего в нем больше – осла или ветерана стройбата, упрямый и агрессивный до ужаса. Ну, и тупой, разумеется. Его только табуреткой можно остановить, но они об его башку ломаются. Это предпоследняя. А в целом он весьма способный. По сигналу нашего человека в собрании кричит на камеру нужные вещи. В зависимости от сигнала меняется суть крика, громкость и набор слов, смысла правда нет, но это и не надо. Даем ему сахарок, если правильно выполняет команду. А если нет – то даем в печень. Правда он уже привык и его этим не прошибешь – это у него от осла, а еще он научился сахарок воровать – это у него от стройбата. - А кто у вас дрессировщик? - Да есть там один, на крючке у меня за подделку документов сидит. Редкостный негодяй, разумеется. Других, сам понимаешь, не держим. - Да, хорошие кадры найти нелегко. - А этого, который с обезьяной скрещен вчера еле поймали – убежал, мерзавец. Свободолюбивый очень. У него, кстати, хвост так и не отвалился. Висел на дереве вверх ногами, гадил на прохожих, орал крамольные речи и грыз ветки. Так бы и не достали, если бы он по глупости и недоразвитости ветку, на которой висел, не перегрыз. Так и долбанулся башкой об асфальт. Там мы его и скрутили. Кстати, этот идейный, но сахарок берет, хоть и скрепя зубы. - Это хорошо, сахарок все любят, - улыбнулся Шлапондер и слямзил со стола блокнот и ручку. - Вы это, что взяли-то, на место положите… - Ой, извините. Вы же понимаете, я их не то, чтобы взял, я их поместил в свою руку с последующим перекладыванием в карман просто чтобы они там полежали у меня до дома, как вы могли такое подумать? И лампочку я бы обязательно вернул. Потом. Пусть даже и перегоревшую. Но вернул бы. Мне чужого не надо, мне свое нужно, а что такое «свое» - это «мое», а «мое» - это все, что мне понравилось, так что это мои блокнот и ручка. - Я тебе сейчас лампочку… Нет две лампочки с разных сторон засуну. - Больно надо, заберите свои побрякушки, - обиженно буркнул Шлапондер. - Так-то. - А как их зовут, этих ваших существ? - Это очень интересная история. Тот, что с гипофизом обезьяны взял себе свою же фамилию и требует называть его товарищ Мышариков. Второй почему-то потребовал именовать себя Пургением Диванычем. - Да уж… Не говорите. В это время Алехерталь пришел в себя и сказал: «Челомот просил новую коробку от холодильника и пожрать» Светало. Наступал новый день. Приближался митинг. Заинтересованные лица готовились….
  2. В.В. Маньяковский

    Из жизни сенаторов.

    "...Корысть говорит на всех языках и играет любые роли, в том числе и роль бескорыстия..." Ф. Ларошфуко Все события и персонажи вымышлены, все совпадения случайны. «Абыр! Абыр! Абыыыыыррррвалг! Пивная! Еще парочку! В суд подам! Противозаконно!» - доносилось из кабинета на одном из нижних этажей жилого комплекса Монетарный город. «Абыыыррр! Абырррр! Абббырвалг! Отлезь, гнида! Я депутат, а ты кто?» - неслось дальше по коридорам. Это было не что иное, как результат пересадки гипофиза обезьяны местному алкоголику Мышарикову. И, кстати, неизвестно, кто от этого выиграл, а кто проиграл. «Смотрите, коллега, у него проявляются зачатки интеллекта, но на начальной стадии. Полагаю, что дальше развитие не пойдет. Да нам, в принципе, и не надо», - сказал профессор Присяображенский своему ассистенту доктору Алехерталю – пухленькому подобострастному существу, преданно глядящему в глаза своему учителю. «А вы думаете, оно… он справится с возложенной на него миссией?» - как всегда боязливо поинтересовался помощник профессора. «Ииииииаааааааа! Иа! Иииииа! ИА!» - раздалось из другого кабинета. «Смотрите, дорогой Алехерталь, у него как минимум один помощник. Этого мы с ним в сенат отправим, будут наши интересы лоббировать», - заявил профессор. «Ииииииаааааа! Ииииияяяяя… Иаааопозицыяяааааа! Иаааа! Беспредел властеееййииииааааа!», - неслось по зданию. В этом случае, как было нетрудно догадаться, одной из двух составляющих новой личности был самый что ни на есть обычный... осел. Вторая же часть оной персоны была бывшим офицером стройбата, который давно выжил из ума и его хватил инфаркт в дачном сортире, когда он вспомнил, что во время службы мог бы вынести больше, чем он упер на самом деле. «Профессор, теперь их двое! А вдруг человеческое начало возьмет в них верх и они вспомнят о моральных принципах?» - боязливо поинтересовался ассистент. «Дорогой мой доктор, ну если в их человеческой жизни в них ничего не проснулось, так откуда же им взяться, когда их скрестили с животными? С животными, прошу заметить, поддающимися дрессировке», - снисходительно глядя на своего помощника, сказал Профессор, по-отечески пнув того мыском под колено. Алехерталь охнул и осел, пустив жирную слезу, и попытался подхалимски улыбнуться. «Ну, право слово, дорогой мой, что вы всё вокруг да около, скажите мне, что я гениален, и покончим с сантиментами», - заявил Присяображенский. Ассистент вскочил, несмотря на то, что с его расплывшейся комплекцией это было непросто, и дрожащим голосом, восторженно, зажмурив глаза, выпалил: «Вы есть высший и конечный продукт эволюции и научной мысли за все время существования человечества и я вас очень люблю!» - после чего повторно получил под коленную чашечку и, покраснев, добавил: «… Люблю как выдающегося ученого». «Отлично, отлично. Сейчас подкормим их в лабораторных условиях и отправим их человекосвинье и человеку-бегемоту на подмогу, а то они не справляются что-то», - вслух произнес объект восторганий доктора. Человекосвинья была первым опытом наших героев. Она жила неподалеку в сарае, который отгородила забором и никого не пускала пройти, заливаясь звонким истеричным визгом и тряся всеми пятнадцатью подбородками. Человек-бегемот был вторым, не менее шедевральным опытом наших друзей – в данном случае бегемотий гипофиз засунули в организм мальчика, страдающего обжорством. Получилась дикая и отвратительная вещь – челомот, то есть человек и бегемот: безразмерное матерящееся существо, ходившее в коробке из-под холодильника, потому как одежда на нем трещала по швам. В дверь постучали. - Кто там? – спросил Присяображенский. - Открывайте! – раздался наглый голос из-за двери. - И все-таки я настаиваю! – опять выдал голос. - А кто вы? - уточнил профессор. - Мы - новая власть! Которые тут временные – слазь! – коряво пошутил голос и кто-то гаденько подхихикнул ему. Профессор подумал - и решил открыть. В коридор зашел молодой парень с лицом человека, готового что-нибудь слямзить и кого-нибудь обмануть. С ним вошла невысокая суетливая дама похожая на крыску. - Добрый день! Чем обязан? С кем имею дело? – уточнил доктор. - Я здесь недавно и я здесь власть! Моя фамилия Шлапондер и я наведу тут порядок. А это мадам Блевлянд – активный элемент, так сказать, - заявил вошедший. - Ага, - многозначительно добавила его спутница и что-то записала в книжечку близоруко щурясь. - Вы, собственно говоря, что хотите-то? – уточнил Присяображенский. - Тут у вас около дома есть земля. Мы туда посадим фикусы, поставим камень и сделаем памятник. Будет всем радость, а нам бабло. Вы в доле. У вас тут связи, а я человек новый, но очень люблю когда вокруг красиво и в кармане звенят монеты. - Ага, – не менее многозначительно добавила Блевлянд и продолжила записывать в книжечку. - Профессор, а может ему в морду дать? – спросил Алехерталь. - Не советую, я очень вонюч, - отговорил его Шлапондер. - А из этого товарища выйдет толк, - вслух сказал хозяин квартиры и добавил, - а мы тут как раз результаты опытов проверяли, надо бы пару митингов организовать, да наших подопечных туда внедрить. - Вне-дрить, - вслух произнесла записанное спутница вошедшего. - Сделаем, но предварительно напугаем всех жителей чем-нибудь страшным и соберем с них денег на плакаты, листовки и цветную бумагу, - сказал новый друг хозяина квартиры. На том и порешили. Продолжение следует…
  3. В.В. Маньяковский

    Из жизни сенаторов.

    «Я все знаю! Я все видела», - пронзительно вопила невысокая дама, собрав вокруг себя толпу заинтересованных. «У меня есть документы, которые это подтверждают! Я ещё пятьдесят лет назад, когда пионером была, этот вопрос поднимала! У меня есть свидетели!» Народу прибывало. «Не допустим и не позволим!» - неслось по округе. Наконец, когда количество заинтересовавшихся набрало критическую массу, из толпы донеслось: «А что вы видели?» Дамочка встрепенулась, обернулась к задавшему вопрос, и, подойдя вплотную, выпучив глаза, загадочно пропищала «ВСЕ! Я видела все!» Народ ужаснулся, но заинтересовался: «А какие у вас документы есть, которые это подтверждают?» Ораторша, недолго думая, отбежала в сторону, где стояла странного вида кошелка, набитая непонятно чем, запустила туда руку, не глядя покопалась, вытащила какую-то бумажку и, подняв над головой, сказала «Вот они, документы! Что я вам говорила?!» «Извините, - раздался робкий голос, - но это паспорт на стиральную машину». Тетушку это не смутило и она парировала: «А чем это не документ? Документ, еще какой!» Народ начал впадать в ступор, но героиня момента не унималась: «Я давно уже говорила! Я все это прекрасно знаю! Видела я это не раз!» Сквозь толпу начали пробираться люди в белых халатах, которые в итоге добрались до ораторши и встали поодаль нее. Заметив их, она как-то притихла. «Злоя Планктоновна Пончик?» - спросили они. «Да», - ответила она. «Ну что же вы так, опять доктора расстроили. Вас на выходные отпустили, а вы второй день в клинику не возвращаетесь, курс лечения насмарку. Сейчас мы вам укольчик сделаем и вы успокоитесь», - с этими словами санитары запеленали поникшую дамочку в смирительную рубашку, сделали укол и повели к машине, где в окне виднелась физиономия пускающего слюни Мышарикова, увлеченно грызушего решетку и тоже облаченного в смирительную рубашку. Его подобрали на другом митинге во время попытки бегства к барже, на которой он жил, а ведь и он обещал лечащему врачу вернуться после выходных. Но что с них, болезных, возьмешь? Надувшись подобно лягушке через соломинку, Пургений Диваныч Тупешков стоял и смотрел на собравшихся. Шел уже восьмой час повествования его о самом себе и его роли в общемировой политике. Многие спали. Кто-то ушел, а кто-то просто сбежал. Но некоторых догоняли и возвращали, предварительно замотав ноги и руки строительным скотчем. Сейчас Пургений Диваныч остановился на том, как в далеком восемьдесят втором году остановил войну Аргенитны и Англии за Фолклендские острова. Если учитывать, что повествование началось с войны 1812 года, то можно предположить, что лекция походила к концу. Поговаривали, что и за ним приглядывают те же специалисты, что и за двумя героями из начала повествования. Рядом дрых партинструктор Туплов, раз в пятнадцать секунд кивавший головой и раз в тридцать секунд бубнивший «да-да», и всё это во сне. К сожалению, уже давно с ними не было Колобканоффа, который, приобретя пилу, увлёкся строительством клумбы-мемориала на пару с волшебником Янтарного города, которого завалило сундуком с деньгами, выкинутым сверху ненавистным правителем по просьбе Сенатора Картошкинда в ответ на четырнадцатикратный поцелуй в известное место. Справиться с такой непосильной ношей без пилы, да ещё и одному, оказалось не под силу. Иногда он, конечно, приходил поорать, но это скорее по инерции, цель была достигнута, а остальное его уже не интересовало. «И, значит, захожу я к этой их Елизавете Второй…..», - начал было Пургений Диваныч. «Да-да», - раздалось со стороны партинструктора. И тут, перебив Пургения Диваныча, на сцену вбежал Колобканофф. «Заткнись!» - проорал он. «Да-да», - снова раздалось сзади от спящего Туплова. Колобканофф никогда не отличался интеллектом, воспитанием и тактом. Его козырями были лишний вес и хамство. «Штафирка штатская, меня, боевого надполковника, прервать? Да я тебя на шаурму на Курском вокзале пущу!» - гневно начал Пургений Диваныч, традиционно приврав про то, что он боевой офицер, на самом деле он был водителем штабной ассенизаторской машины, а звания достиг, закладывая товарищей и строча на них анонимки. Да и на шаурму он вряд ли его смог пустить, поскольку из такое ни один мусульманин есть не будет, а именно они в основном обитают на вокзалах. «Да-да», - снова прогундел во сне Туплов. «Шиза и карательная психиатрия косят наши ряды! Наших товарищей по общему делу – Пончика и Мышарикова схватила костлявая рука психиатров! Все на штурм Кащенко!» - орал Колобканофф, но отвлёкся: «О, печеньице!», - радостно заорал он, увидев проходящего мимо маленького мальчика с пачкой печенья, подбежал к нему и отнял вкусняшку, крикнув: «Именем революции!» Пургений Диваныч улыбнулся и сказал: «Мальчик – агент власти, пищевая продукция изъята в целях коллективизации». Он всегда был готов оправдать даже самые гнусные действия своих товарищей. «Да-да», - раздалось снова со стороны. А Колобканофф жрал печенье и всё ему было мало. Пургений Диваныч с умилением смотрел на него и плачущего мальчика, а Туплов, не проснувшись, кивал головой и твердил «да-да». Вот такие они, думы о народе и работа во благо него.
  4. В.В. Маньяковский

    Из жизни сенаторов.

    Все совпадения случайны, все персонажи вымышлены, все догадки оставьте при себе, иначе за Вами придут. "...Кратчайший путь к славе: натворить дел, потом исчезнуть на год, возвращаешься - и ты уже живая легенда!..." (Макс Фрай) Очередное сумбурное заседание Сената открылось торжественным исполнением гимна болевой точки всея окрестностей - Таджикистана в трип-хоп обработке известного дагестанского диджея. Сенаторы плохо понимали таджикоязычный текст гимна, но некоторые его слова, тем не менее, глубоко затронули черствые струны их муниципальных душ. "Беляши-насяльника-да", "Чебурека-вкусна-очень", "Вах-вах-вах, баран храни Аллах". Может быть, этих слов и не было в гимне далёкой среднеазиатской республики, но сенаторам хотелось кушать. Поэтому слушали они не ушами, а желудком, сенатор Колобканофф от избытка эмоций чуть не захлебнулся желудочным соком, а Мышариков намочил штаны от волнения, о чём радостно оповестил всех собравшихся. Новоявленный Черный владыка района Отравкин, подстрекаемый мрачными силами Партии жуликов и воров, посадил сенаторов на жёсткую диету. Мол, пока не договорятся - жрать не получат. Меньше всех расстроился сенатор Колобканофф. "А мне пох, - заявил в Твиттере фельдмаршал от тяжелой хамской артиллерии, - у меня всё своё с собой, и договариваться - вообще не в моих правилах, нах!" Мышариков плотоядно посмотрел на коллегу в Фэйсбуке и начертил на столе выдернутым зубами из табуретки гвоздём неприличное слово. Картошкинд стал грызть ногти в Одноклассниках, после чего плюнул на всё и начал копаться в карманах в поисках печенек, которые он по недоразумению оставил дома. Не смутился только сенатор Туплов. Он давно уже пребывал в состоянии летаргического сна, в котором ему виделся мавзолей, где он возлежит на одном ложе с Владимиром Ильичом и ласково теребит его за бородку, поглаживая лысину и мило хихикая. Соратник Туплова по мавзолейным мечтаниям сенатор Пургений Диваныч Тупешков оказался несколько активнее своего летаргического друга и сразу после прослушивания гимна заявил, что Он открывает собрание, потому как он самый древний и вообще у него льготы по пенсионному, а ежели кто против, то против народа и враг человечества, по причине того, что именно Пургений Диваныч знает все его чаяния, надежды и пожелания. И, согласно его словам, народ хочет одного – чтобы его избрали самым главным, да ещё и зарплату установленную повысили сразу раза этак в 3. Голодный Мышариков дружно аплодировал Тупешкову, визжа от удовольствия и подпрыгивая от восхищения. Бзденский сказал, что утопится прям на подводной лодке в знак протеста. Мокроусов из солидарности заявил, что готов переоборудовать своё плавсредство в подводную лодку, чтоб утопиться вместе с адмиралом, но сначала беляши и бесплатный проездной. Пожаркин сказал, что повесится на пожарном шланге, но на шланге уже висел заранее удавившийся сенатор №16. Обессилевший шланг Пожаркина поддержала Робокопова. Она сказала, что жахалась в дёсна с Собяниным, так что скоро всё будет хоккей. Тупешков напрягся, но тут же взял себя в руки и, осклабившись, сказал, что он переспал с самим Зюгановым, поэтому всё скоро будет бадминтон и об этом знает весь район. Мандреева и Бугриева поцеловались взасос с Картошкиндом. Картошкинд почувствовал, как рейтинг ощутимо поднимается, чего не происходило с ним уже очень давно. Внезапно очнувшийся Туплов сказал, что "Партия - наш рулевой" и попытался вытянуться в полный рост, но наступил на банановую кожуру, оброненную Колобканоффым и, выписав весьма красивый пируэт, свалился под стол, забавно дрыгнув ножкой, после чего закатил глаза, выронив при этом вставную челюсть, которую, аккуратно завернув в платочек, положил к себе в карман его однопартиец Тупешков, без зазрения совести оглядевший собравшихся и выдавший старую стройбатовскую поговорку: «Быстро спиздил и ушёл – называется нашёл». Шуршакова тихо курила зелень в сторонке и закусывала гнилым яблоком, в этом состоянии она начинала видеть то Карлсона, то Деда Мазая, спасавшего зайцев, а на днях к ней явился Митрохин на дирижабле и позвал с собой на концерт Николая Носкова. Сенатор Туманян прикидывался облаком, которое выдыхает Шуршакова и гундел себе под нос: «С высоких гор спускается туман…» Чмосина незаметно подкатилась к Колобканоффу и прошептала ему на ушко, что «крокодильчики пойдут на барбекю, если чо». Колобканофф сказал: «Елки-палки, пустим крокодилов на мемориальные цели. 65 лимонов уже есть. Не ссы, старушка, не похудеем,а если что – Картошкинда на пельмени пустим, его всего-то в тесте обвалять осталось». И тут неожиданно вскочил Пургений Диваныч, поразив всех мощным речитативом в стиле Тимати: «Я заявляю, как уважаемый гей, то, что я против беспредела властей…» И встал в пафосную позу, гордо осматривая зал, рядом взвизгнув «йоу» упал на колени Мышариков. «Пургений Диваныч,вы что», - спросил Пожаркин? «Молчи, мигалка, дедушка знает что делает. Сейчас геи – актуальная тема и их власти не любят, вот я и…. И вообще, я товарищ Тупешков, понял? Это я для друзей Пургений Диваныч, для близких друзей – Пурдиван» В это время сенатор Шмель вскочил со своего места и, проорав «Хрен вам, а не в бой идут одни старики», подло ударил между ног Пургения Двианыча, который, жалобно взглянув на обидчика, прижал руки к ушибленному месту и упал на колени. «Падла», пискляво произнёс Товарищ Тупешков и пустил слезу. «Падла», - ещё раз пропищал пострадавший. «Сами вы, Пургений Диваныч, падла», – ответил Шмель и ребром ладони ударил пожилого надполковника по шее. «Ой», - выдохнул Пургений Диваныч и повалился на пол, уткнувшись носом в ножку табуретки, после чего под ним образовалась большая такая и очень характерная лужа. «Вы что себе позволяете?», - вяло спросил Туплов, после чего сложился пополам от меткого удара ногой в живот. «Аааааааааааа! Убиваююююююююююют!», - заверещала Чмосина, тряся ливером и разбрызгивая вокруг сопли и слюни, после чего обгадилась и потеряла сознание. В это время Шмель прожужжал к столу с чебуреками и, схватив два чемодана, набитые им под завязку, заявил: «Пойду детям на улице раздам». И убежал. «Охренеть», - вяло сказал Картошкинд. И добавил: «У него халявный проездной. Далеко уйдёт. Как и все мы». P.S. А в это время Ксан Колаич и Гарик Тупаринов дружно потирали руки. Вода была мутной.
  5. В.В. Маньяковский

    Из жизни сенаторов.

    Неужто обо мне забыли, Решив, что канул в лету я? Тут вы немного поспешили - Я возвращаюсь к вам, друзья! Итак, готовый я нещадно Секирой юмора гасить Того, кто дюже неприглядно Лицо своё смог засветить. Пример любой, что засветился, Который знает наш народ, В словах и буквах отразился, Привет большой героям шлёт. Часть Первая. Вводная. Картошкинд, парень странных правил, Он тягой к власти занемог. На троне вдруг себя представил. Умнее выдумать не смог. Его пример другим наука. Картошкинд – пухленький вреднюка. Давно не спит ни день ни ночь Прогнать не может мысли прочь. Вот скудоумное коварство - Себя надеждой забавлять Что будет избран он на царство. И сможет больше красть и врать. Вздыхать, пузеньку теребя, «О, Боже! Я люблю себя». Так думал славный наш сенатор. СидЮчи в Чайхоне с утра. Певец, врунишка, провокатор, В нем куча всякого «добра». Друзья сенаторов преславных, Героев наших презабавных! Без предисловий сей же час Мы снова ознакомим Вас. Картошкинд, милый наш сенатор, Родился вроде где-то здесь. Пороков всяческих он смесь, Дезинформатор и оратор. Его мы видели не раз. Известный это… Фантомас. Служил зловредно и премерзко, И в целом этим жил дедок, Что по району бегал дерзко, Ехидно вперив руки в бок. Судьба Диваныча хранила. Сиделка вместе с ним ходила. Потом платить ей перестал (Он деньги попросту зажал) Ему стал сменой Колобканофф, Что литров двести вымещал Из ванной, если в ней лежал, Всосав пяток пивных стаканов. И с ним поссорился наш дед И в челюсть схлопотал в ответ. Но всё ж пенсионер мятежный Решил то, что пора уже Заканчивать весною снежной По пойме бегать в неглиже. Ведь возраст наступил почтенный. И думать о душе нетленной Диванычу пора давно. А то и грустно и смешно Смотреть, как старичок надувшись, Зловещей брызгая слюной Водил Мятрохина с собой Подобострастнейше прогнувшись. И стал ходить пенсионер Гулять в мемориальный сквер. А что же их объединяло? Возник логичнейший вопрос. Им вечно денег было мало. И кое-кто им их поднёс. То был правитель местный бывший. Безмерно властвовать любивший. Он воду через них мутил И рыбку в мути той ловил. Как старый с молодым старались, Пред ним пытааясь лебезить. В реальность планы воплотить Они бездумно принимались. Ведь «Надо» им сам он сказал. И пачкой денег помахал. Хоть внешне разные людишки – Один младой, другой старпер, Объединяли их делишки, С главою бывшим уговор. Они и кляузы писали, И слухи разные пускали, Так лебезя и лицемеря, Что Станиславский крикнул б: «Верю!» Раздор вносили и раздрай Везде, где только появлялись И тут же резко начинались Враньё и склоки. Гвалт и лай. Три разных с виду гражданина, Но каждый редкая скотина. Там Колобканофф ошивался - На бегемота тип похожий. Ругательствами он бросался, Тряся своей небритой рожей. Он был команды тоже частью. И хай поднять считал за счастье. Руками, глазками вращал, Ногами топал и стращал. И по заданью господина Спектакль разыгран был забавный, Что вроде б Колобканофф славный Считал, что дедушка скотина. А сам в отсутствии людей Бежал лобзаться с ним, злодей. Не отставала ни на йоту От них сенатор женских сфер. То Чмоськина, автопилотом К себе всё тянет. Например, Она забор наколотила, Чтоб чернь поодаль не ходила. И зацепила пядь земли, Чтоб транспорт ставить там могли. Все те, кто за забором жили. На остальных же – наплевать. О них не стоит вспоминать, Они ж ей деньги не платили. Но в люди выйдет – тут же гон: «За правду я и за закон!» Страдая аллергией внешне, Плюясь в Картошкинда преславно. Бугриева вполне успешно Водила дружбу с ним. Забавно! При этом же одновремЕнно Хвостом вертела переменно. Со всех сторон: с одной, с другой, Задорно топая ногой. Её с другими единило, Одно - додуматься не сложно. Сказать же откровенно можно: Бабло она весьма любила. И в коллективе этом дружном Она субъект, конечно, нужный
  6. В.В. Маньяковский

    Из жизни сенаторов.

    Дрюнька Картошкинд, мальчик, отданный три месяца тому назад в ученье к отставному городничему Алексан Николаичу, в ночь под Международный Женский день не ложился спать. Дождавшись, когда хозяева и их приближённые ушли к заутрене снимать деньги с таджиков-дворников, он достал из хозяйского шкапа старенький ноутбук, подключил его к принтеру и, выдернув из пачки пару листов бумаги, стал печатать. Прежде чем нажать кнопку включения, он несколько раз пугливо оглянулся на двери и окна, покосился на портрет товарища Отравкина, который, как могло показаться, наблюдал за ним (Алексан Николаич утверждал, что он всё видит), и прерывисто вздохнул. Принтер стоял на старой табуретке, а сам он стоял перед ней на коленях. Это было его типичное состояние и до того, как он попал в обучение и после того. «Милый дедушка, Пургений Диваныч! — писал он. — И пишу тебе письмо. Поздравляю вас с Восьмой Мартой и желаю тебе всего того, что ты сможешь выклянчить, украсть и присвоить. Нету у меня ни ума, ни чести, ни совести, только ты у меня один остался». Дрюнька перевёл узенькие, заплывшие глазки на батон колбасы, лежавший на столе, сголотнул слюну, посмотрел ещё раз, припрятал его за пазуху и сию минуту вообразил себе своего деда Пургения Диваныча, служившего сенатором на побегушках и вносящего смуту в стройные ряды своих коллег. Это был достаточно крупный дедок, необыкновенно паскудный, с вечно щерящимся в натянутой улыбке лицом и заискивающими перед вышестоящими глазенками. Днём он носится по округе, строча кляузы, доносы, ругался с соседями, изображал бурную деятельность, а ночью валился мертвецки пьяным под стол в потёртых семейных трусах и майке-алкоголичке, а рядом посапывают его коллега трусливый интеллигентный старичок Дуплов и бешено перебирающий во сне конечностями находящийся на грани адекватности Лошариков, получивший своё прозвище за особые заслуги на ниве интеллектуального труда. Дуплов был с виду учтив, интеллигентен и приятен, но под маской этих достойнейших качеств внутри скрывался весьма беспринципный дедок, готовый за малую денежку сменить свои идеалы и сделать то, что от него попросят. Его уже не раз совестили, призывали к душевной чистоте, но всё было бесполезно. А сейчас, наверное, Пургений Диваныч сидит у подъезда в пузырящихся трениках, приветливо улыбаясь в лицо соседям и им же (но уже в спину) посылая проклятия и кары небесные. В руках у него удостоверение сенатора, он в исступлении машет руками, вращает глазами и с кончика рта падает пузырящаяся слюна, он задорно хихикает и отвешивает подзатыльники, топчущемуся рядом Дуплову. — Может боярышнику дерябнем, дружище? — интересуется он у соседа -шестиклассника, доставая из авоськи один из пузырёчков. Парнишка пробует и начинает отплевываться, краснея и пунцовея. Пургений Диваныч приходит в неописанный восторг, заливается веселым смехом и кричит: — Довели страну демократы! Дают попробовать боярышник и Дуплову с Лошариковым. Лошариков выпивает залпом, но понимает, что это не чудо-йогурт, падает на карачки и обиженно отползает в сторону. Дуплов же выпивает и почтительно-заискивающе заглядывает в глаза Диванычу. Выражая полнейшую признательность. А погода великолепная. Воздух тих, прозрачен и свеж. День светел и ясен, поют птички, блестит солнышко, резвятся дети, по небу лениво плывут редкие облачка, сенатор Колобканофф тащит выбрасывать прошлогоднюю елку. Всё вокруг сияет и дышит жизнью, как будто родилось что-то новое и светлое. Дрюнька выдохнул, почесал дряблую задницу и продолжил письмо: «А вчерась имела место пренеприятная выволочка. Алексан Николайч выволок меня за патлы на бульвар и надавал по мордам потными носками за то, что я поперек него решил в народ выйти и сам говорить. А на неделе велели мне кляузу написать, да так, чтобы шум, да скандал получился. А я попросил друга своего Кису Запедрилина, ну он и написал. Так хозяин меня ентой кляузой в саму что ни на есть морду отхлестал, а потом сожрать заставил, потому как безграмотно получилось и ничего не вышло. Все кто ни попадя надо мной насмехаются, не нравятся им мои розовые кальсоны, в которых я на собрания хожу, женские они якобы, а еще подмастерья посылают меня за дешевым пойлом и велят красть у хозяина запивон. А он меня за это бьет и мне это стало нравиться, это нормально? И еды тут нету никакой. Утром дают вафли, в обед просроченные чебуреки на машинном масле, а вечером снова вафли. Вот так вот весь в вафлях и живу. Нет чтобы котлеты или пельмени, так нет – он сам все это трескает. А спать мне велит в ногах, а когда у него пятка чешется, я вообще не сплю, потому как он ее об мой нос почесать любит. Милый дедушка, сделай божецкую милость, возьми меня отсюда домой, на деревню, нету никакой моей возможности… Целую всего с ног до головы и буду вечно воровать в общественном транспорте мелочь для тебя, увези меня отсюда, а то помру….» Дрюнька скорчил премерзкую рожу, потер пухлым кулачком глазик и всхлипнул. Я буду тебе самогон гнать, - продолжал он, - жертвы всяческие во славу твою приносить, а если что, то секи меня, как сидорову козу, бей, ломай меня полностью, уничтожь мое человеческое достоинство. А ежели думаешь, что для меня занятия нету, то во имя товарища Отравкина попрошусь к Гарри Дубаринову нижнее белье стирать, али заместо сантехника пойду в канализациях ковыряться, все одно – хуже не будет. Дедушка милый, нету никакой возможности, просто смерть одна. Хотел было пешком к тебе убежать, но я ленивый и отожратый, что лень стало, так я думаю – а может ты за мной сам приедешь? А когда я вырасту взрослым, я за это тебя в дом престарелых сдам, а не придушу подушкой, как изначально планировал. И никому в обиду не дам, а как помрешьЮ никому не скажу и буду за тебя надполковничью пенсию получать. Район у нас большой. Дома все высокие и лошадей много, а козлов всяких и того больше. Вот я с ними общий язык и нашел. Интересные ребята, ни стыда, ни чести и ни совести. Ума тоже не сильно много. Стараюсь от них не отставать и быть похожим на тебя. Вот вращаюсь, как говорится, в нужных кругах, лицом отсвечиваю, контакты нарабатываю, ввожу в заблуждение, пыль в глаза пускаю. Милый дедушка, а когда у госпожи Бугриевой будет елка с гостинцами, укради мне у них телефон сотовый Vertu, а свали все на кого-нибудь другого. Скажи барышне, что это кто-то другой украл. То-то представление будет. Дрюнька выдохнул, пустив пузыри из ноздрей и уставился в монитор. Ему вспомнилось, что за елкой для госпожи всегда посылали Деда, которому давали денег на покупку. Пургений Диваныч брал с собой внука. Веселое было время! Дед пропивал деньги, наливал Дрюньке, прогуливали все в уматину. А наутро думали, что делать, как быть и кто виноват. В итоге елку как правило воровали в детских садиках, потому как дети беззащитны и ответить не могут, а сотрудники в большинстве своем женщины. А некоторые в возрасте. То есть сопротивляться не могли. Дед не может чтоб не крикнуть: Аста ла виста, бэйби! Анд фак ю! Уворованную елку Диваныч тащил в дом к госпоже, а там уже на нее навешивали игрушки, звезду и кидали под нее подарки, которые с удовольствие подворовывали дедок с внучком. А потом, нажравшись перебродившего яблочного морса, начинали танцевать Гангам стайл в одних тапочках и галстуках. «Приезжай, милый дедушка, — продолжал Ванька, — Очень тебя прошу, возьми меня отседа. Пожалей ты меня детинушку несчастную, а то меня все колотят и кушать страсть хочется, а скука такая, что и сказать нельзя, всё плачу. А намедни хозяин принтером по голове ударил, так что упал и насилу очухался. Пропащая моя жизнь, хуже собаки всякой... А еще кланяюсь Лошарикову, шарообразному Колоканоффу и Дуплову, а кандидатскую мою никому не отдавай, а то поймут, что мне ее подарили в обмен на деньги. Остаюсь твой внук Дрюнька Картошкинд, милый дедушка приезжай». Дрюнька свернул вчетверо исписанный лист и вложил его в конверт, купленный накануне за копейку... Подумав немного, он умокнул перо и написал адрес: На деревню дедушке. Потом почесался, подумал и прибавил: «Пургений Диванычу». Довольный тем, что ему не помешали писать, он надел кальсоны и, не набрасывая на себя ничего, прямо так выбежал на улицу... Гарик Дубаринов по большому секрету сказал ему, что письма опускаются в почтовые ящики, а из ящиков развозятся по всей земле на почтовых тройках с пьяными ямщиками и звонкими колокольцами. Дрюнька добежал до первого почтового ящика и сунул драгоценное письмо в щель... Убаюканный сладкими надеждами, он час спустя крепко спал... Ему снилась печка. На печи сидит в дребадан пьяный дедушка, свесив босые ноги, и пытается собрать воедино разбегающиеся буквы... Около печи ходит Лошариков и вертит хвостом…
  7. В.В. Маньяковский

    Из жизни сенаторов.

    Джентльмены ужрачи «…Власть — это наркотик, без которого политики не могут жить и который они покупают у избирателей за деньги самих избирателей…» (Ричард Нидем) «…Всякая власть исходит от народа. И никогда уже к нему не возвращается…» (Габриэль Лауб) Солнце еще и не думало вставать над заливом, но крабы не спали. Они круглосуточно трудились на благо народа и цепких клешней покладать не собирались. Галеры сенатора Мокроусова стояли на зимнем приколе, но сам Мокроусов в ус неусыпно не дул и готовился встретить рассвет в обществе таких же как он, достойных разделить похмельную трапезу с новоназначенным властелином района Отравкиным в китайской харчевне"Кваки Кваки". Отравкин вот уже неделю не покладал клешней в связи со вступлением в должность и вот однажды, когда конечность не нащупала очередного бокала Вдовы Клико, обнаружил толстенькую папочку с названием "Сенаторы. Дело". "Какие такие сенаторы? - подумал новоявленный владыка. - Какое такое "дело"? Хмм. Сенаторы и дело. Что-то тут не так". Выжав из последней презентованной местной диаспорой бутылки остатки двадцатизвёздочного армянского коньяка, Отравкин решил: "Ну что ж, утро вечера мудренее. Надо будет проверить сенаторов в реальном деле" - и дал задание слабоумному мальчику Гарику, подвязавшемуся на работу в администрацию по причине наличия влиятельного старшего брата, собрать "этих убогих" максимально срочно. - Может сирену пожарную включить? - спросил Гарик, - сбегутся, черти, вот те крест. - Нет, в наше время к людям нужен иной подход, - ответил Отравкин, - индивидуальный. Сигнал тревоги - это ни к чему.Это нарушение стабильности. Короче, меню и напитки должны быть согласованы на основе личных предпочтений каждого, ты слышишь, я подчёркиваю, каждого индивидуума. - Понятно. За чей счёт банкет оформим? И что такое индии-ви-ду-ум? - За счёт благотворителей, конечно. Да не важно, что это такое. Спроси просто, кто чего хочет! - Ок. Уже побежал. Первым делом он отправился на Рублёво-Успенское шоссе в скромный шестикомнатный шалаш сенатора Мокроусова. - Здесь обитают "Дети подземелья"? - поинтересовался отравкинский скороход у маленькой девочки со взглядом волчицы, что стояла на часах (марки "Патек Филипп") под честное слово у ворот мокроусовского шалаша. - Так точно, - ответило дитя улиц, - но они сейчас недоступны. - Не для меня. Ути-пути. Позови-ка мне это главное "дитё". Девочка хотела уже ударить Гарика прикладом по гениталиям, но тут вдруг из шалаша появилась весьма знакомая всем мытищинцам округлая фигура. - Ба, Картошкинд, етит твою медь! Округлая фигура осклабила харю, икнула и принялась безмолвно отливать на снег. - Ты тут какими судьбами, Ондрушенька, вот уж не чаял тебя тут застать, - Гарик зря пытался помешать сенатору насчет отлива. Впрочем, помешать Картошкинду насчет отлива там или отката тут - это всегда бесполезная затея, и это всем известно. - Компромисссс, пис-пис, ну, в смысле,миру мир - это я тут, как его, - ответил Картошкинд, не завершая процессссс. - Ондрушкааааа, ты где, - из шалаша раздался знакомый Гарику кокетливый голос сенатора Злодеевой, - хулюган противный, как ты мог так не смочь? - Бегу, душенька, уже припадаю к ступням твоим, - отвечал Картошкинд, оправляясь, - буду лобзать их до скончания века. - Тьфу, да погоди ты, право слово, -вступил тут Гарик, отстраняя полуобморочную девочку со взглядом волчицы, - вас Отравкин срочно вызывает, чтоб, как говорится, словом и делом. Сия пикантная ситуация смутила сенатора Картошкинда по причине того, что его закадычный дружок сенатор Киса Запедрилин считал, что он уехал в деревню копать картошку. Слепое обожание застилало глаза и не смогло подсказать, что в декабре, как правило, не пристало копать картошку, да и вообще – сложно представить Картошкинда, делающего физические упражнения – это из серии бегемота-канатоходца - быть не может и представить смешно. - Чё надо? – спросил Картошкинд, пытаясь вывести на снегу «Государю императору – ура», но в итоге получилось «Ударю императору– Ура», после чего, осознав, что натворил и это увидели Гарик и девочка, вопреки всем предупреждениям и законам логики, сенатор неожиданно начал жрать снег. - Да тут Отравкин пожрать приглашает. - Не пойду, денег нет, - давясь от отвращения и слёз соврал Картошкинд. - Так это забесплатно, то есть даром, то есть платить не надо. - Ого, тогда я могу. И мадам Злодеева тоже может. А я ещё пакетик, чтобы остаточки со стола собрать, принесу? –бедствую, знаете ли…. - Ну, неси! - Спасибо, благодетель! Век не забуду! –по традиции начал втираться в доверие и лебезить Картошкинд. Девочку на посту стошнило. - Ондрюшоооооооо! – раздалось где-то рядом. То явила свету свою персону мадам Злодеева. Вчера сенатор Картошкинд не поскупился и украл в аптеке 4 пузырька перекиси водорода, вследствие чего у его дамы была возможность покрасоваться новой причёской. - Да, моя хачапуринка? - Ну… Что ты так долго? И почему ты целуешь не мои ноги? - Извини, перепутал. - А сенатор Мокроусов у себя? – уточнил Гарик. - Да, но он в дрова уже две недели. - Тогда передайте ему про халявный банкет! - Разумеется, - соврал Картошкинд, который рассчитывал все сожрать сам, но забыл, что магия халявного бухла пробуждала в сенаторе Мокроусове поистине безграничные возможности. Достоверно известно, что однажды он добежал до Норильска за полтора дня, услышав про банкет с халявной выпивкой. Вот и сейчас, подобно Бэтмену, из недр жилища пронеслась, грозно сверкая очками, туша Мокроусова, направленная в сторону Кваки-Кваки. - Ондрушо, а что там за банкет, я что-то слышала? – спросила Злодеева. - Шаурмуленька моя, я в твою честь решил устроить праздничный банкет со шведским столом и пригласить остальных сенаторов, - в очередной раз соврал Картошкинд и пошёл догрызать снег. В это время Гарик стучался в каморку Бугриевой, которая сидела в кресле-качалке и слушала пение вороны, которую поймала в прошлом году и оставила жить у себя. В шкафу. - Откройте! – раздалось за дверью. - Кто? Что? У меня ничего нет! Я ничего не знаю! Если что, то это не я! А если я, то меня заставили! Не открою, пошли все вон! – отшила Гарика слушательница птичьих трелей. - Нет, сейчас речь о бесплатном банкете в честь нашего горячо любимого товарища Отравкина, - не успел договорить мальчик и тут же неведомая сила подхватила его, забросила себе на плечи и понесла вперёд с криками «Покажи мне туда дорогу». Отдышавшись и обругав про себя нехорошими словами Бугриеву, которая проехала на его тонкой шее несколько километров, Гарик выдохнул и пошёл созывать остальных. Дреля он застал за прогулкой с левреткой, которая подняла на Гарика ногу и сделала своё грязное дело. Мальчик разнылся, размазывая сопли и слёзы по площади своего вечно унылого лица, Дрель, чтобы успокоить слабоумное дитя, пообещал ему прийти. Но прийти он хотел с левреткой, Гарик, плача навзрыд, доложил, что с собачками туда нельзя, Картошкинд их боится, по этой причине решили взять Переведенского, он был менее агрессивен и не поднимал ногу на ближнего. Пир должен стоять горой! И желательно бесплатно. Именно такие немудрёные тезисы вертелись в голове сенатора Картошкинда. Помимо вранья он очень любил халяву и жрать. Высшим пиком наслаждения считалось, обманув, пожрать нахаляву. Именно поэтому он обратился к новому императору Отравкину и убедил того, устроить в близлежащем ресторане Кваки Кваки приём в честь его воцарения. Разумеется, за счёт заведения, со шведским столом, шведской семьёй и голыми мужиками, танцующими танец маленьких утят. Любил сенатор это дело… И танец, и…. Да, впрочем, неважно! Речь сейчас не об этом. В назначенное время двери распахнулись и на пороге появились они – великолепная шестёрка: Злодеева, Бугриева, Дрель, Переведенский, Мокроусов и Картошкинд, тянувший за верёвочку четыре чемодана на колёсиках, которые он планировал набить халявной жратвой. К сожалению, не удалось выбраться Пургению Диванычу, его отправили в дом престарелых, потому как он достал даже родню. Из дома престарелых он умудрился сбежать через неделю, но попал под пони, катающего детей в парке, и оказался в больнице. Лошариков не смог присутствовать по причине запрета лечащего врача и жёсткой фиксации в позе «ласточка» на своей койке в профильном санатории и срок его возврата в реальный мир был весьма расплывчат. Про остальных история умалчивает, но ходили слухи, что сенатор Дуплов снова проспал. Чмосина отказалась идти, потому как в заведении подавали блюда из крокодилов, которых, судя по слухам, выманивал из рва вокруг её ТСЖ Картошкинд и сдавал за деньги в ресторан. Сенатор Картошкинд растолкал окружающих и с воплями побежал набивать чемоданы, чего, разумеется, не смог стерпеть фельдфебель Мокроусов, которому претило видеть исчезновение ёмкостей с алкоголем в чемодане этого гнусного типа. Недолго думая, он дал негодяю по башке табуретом, от чего тот завалился на спину и традиционно издал пару нелицеприятных и недостойных сенатора звуков. Остальные молча наблюдали за происходящим. - Ы, - многозначительно произнесла Бугриева. - Ого! – дополнила Злодеева. - Я ничего не видел, - заявил Дрель и, схватив кастрюлю с пельменями, убежал домой. - Я тоже, - заявил Переведенский и, вытащив из кассы все деньги, скрылся в неизвестном направлении с криками «ай эм хэппи». Мокроусов посмотрел на оставшихся и сказал: «Пора трапезничать!» после этой фразы к Картошкинду вернулось сознание и он продолжил набивать чемоданы, напевая противным фальцетом «опа-опа гангам стайл», вертя жирной задницей в разные стороны. Мокроусову не терпелось выпить, поскольку на трезвую голову, да ещё и с неокрепшей психикой видеть эти кривляния не представлялось возможным. Картошкинд же наращивал обороты. Не только в заполнении жратвой чемоданов, но и в частоте кручения филейной частью самого себя. После того, как все чемоданы были забиты, а удивлённые лица оставшихся в ужасе вытянулись и изменились до неузнаваемости, сенатор начал сгребать все со стола и, омерзительно чавкая, начал запихивать себе в рот, заливая всё это сверху соусами, кетчупами, майонезом, уксусом и чаем. Его стошнило не меньше четырнадцати раз (дальше счёт просто сбился), он восемь раз падал в обморок, два раза описался от усердия, а один раз вызывали реанимобиль, чтобы вновь завести сердце, прочистить желудок и вколоть в пузо слоновью дозу адреналина. В это время Мокроусов хлестал алкоголесодержащие напитки и орал дурным голосом матерные частушки. Его пенсне, съехав с носа, упали на стол и их в порыве приступа поедания сожрал Картошкинд. Злодеева восторгалась способностями своего юного прожорливого друга. Он был эффектен, за то она и ценила его, а ещё он катал её на своей машинке и так… проще говоря, врал он ей самозабвенно. А она тихими зимними вечерами, сидя в кресле-качалке, любила слушать это милый звездёж от свернувшегося в ногах калачиком Картошкинда. Ещё бы, врать и унижаться перед потенциальным начальником сенатор считал необходимым. Но, когда в порыве приступа Картошкинд сожрал пробегавшую мимо крысу, она заверещала как Жаклин Кеннеди, на которую брызнули мозги собственного мужа Джона после выстрела Ли Харви Освальда. Бугриева только ухмыльнулась. Во-первых она и не такое видела на платном ночном канале, а во вторых и она хотела стать самой главной среди сенаторов и считала, что истеричная и худосочная Злодеева вряд ли сможет справиться со столь высокой миссией и вообще только она достойна этой зарплаты и лобызания ног Картошкиндом. Мокроусов в это время начал закусывать поглощаемую жидкость оливками с косточками и зефиром. Все набивали пузо, в душе ненавидя друг друга, при этом натянуто улыбаясь и называя друг друга коллегами, признаваясь в вечной любви. Вот она – магическая сила халявы, в кои-то веки сплотившая сенаторов. Праздник бы в самом разгаре – народные избранники жрали, пили, давились, блевали и снова жрали за счёт тех, чьи интересы они собирались отстаивать. Нет, речь шла не о народе, которым они прикрывались раз в четыре года на выборах. Речь шла о неких купцах-благотворителях, проплативших этот банкет и имевших виды на район. А вы говорите «народные избранники». Клубок змей. С Новым Годом! Годом Змеи.
  8. В.В. Маньяковский

    Из жизни сенаторов.

    «…Сказка - ложь, да в ней намёк…» Народная мудрость «…Если вы скроете правду и зароете ее в землю, она непременно вырастет и приобретет такую силу, что однажды вырвется и сметет все на своем пути…» Эмиль Золя Новый год. Он чувствуется во всём: в праздничной суете, в ёлочных базарах, в мандаринах и самой атмосфере, охватывающей всё вокруг. Сенатор Картошкинд, радостно щерясь на слепящий глаза снег и выпятив пузо, удовлетворённо крякнул, поправив на голове новенькую шапочку из соседского пуделька, уверенной походкой зашагал на собрание. - Доброго дня, сенатор! Вы моего Артемона не видели? – полюбопытствовал соседский мальчишка. - Добрый день, нет, к сожалению нет. Но если увижу, то тут же, моментально сообщу. Надо же, беда какая – собачка пропала, - еле сдерживая улыбку произнёс Картошкинд. - А то он уже пару дней как пропал, я расстроенный хожу, мама переживает, весь Янтарный город оббегала – нигде нет. Весь сквер-мемориал прошерстила. Что случилось – ума не приложу, - причитал паренёк. - Экая трагедия. Но ты не переживай, я обязательно подключу нужных людей, подниму связи. Отыщем собачку, - начал самозабвенно врать сенатор. - Спасибо! - Не за что! Голосуйте за меня, - сказал Картошкинд и, проведя пухленькой ладошкой по шапке, продолжил свой путь. В принципе собачка ему особо и не мешала хотя и раздражала своим тявканьем. Пришиб он её случайно, выходя из подъезда, наступил пёсику на лапку, тот завизжал и укусил сенатора за ногу. Картошкинд от испуга сделал небольшую лужу и потерял сознание, упав аккурат на несчастное животное, которое не успело не только вякнуть и испугаться, но и помучаться. Благоразумно рассудив, что собачке ничем не поможешь и она уже в раю для невинно убиенных пудельков в категории «мученики», а на дворе зима, он принял решение сделать из животины шапку, а то украсть новую в магазине он ещё не успел, хотя уже запланировал. Останки же собачки сенатор продал в ближайшую шаурмятню под видом кролика, предварительно настучав на её владельца, как нечестного торговца. В итоге получилось три в одном – и от надоедливой собачки избавился, и шапку получил и человека ни в чём неповинного заложил. Стоит признать, что побочным эффектом этой истории вышла ещё одна, бонусная, подлянка под номером четыре. Сенатор Колобканофф съел пару порций шаурмы с мясом, подсунутым Картошкиндом, после чего генетическая память пуделька частично перешла к незадачливому поедателю и он неосознанно начал останавливаться у столбов, а нога его пыталась рефлекторно подняться, а… не будем продолжать, всё более-менее и так понятно. Но он очень старался побороть сию оказию. Лошариков даже предлагал огреть его по башке гантелью и посмотреть поможет ли. Колобканофф уже даже начал склоняться к этой мысли, потому как таблетки, порошки, капельницы и клизмы не помогали, хотя и очень понравились. Это было утро понедельника, ничем не отличавшееся от любого зимнего утра. С одной лишь разницей – на душе у сенатора Картошкинда было неспокойно. Ночью, когда он проснулся сменить памперс, ему почудилось нечто. Он пригляделся и увидел, что это та самая собачка, только она была почему-то прозрачной и как бы подёргивалась, подобно изображению на неисправном мониторе. Он запустил в неё пузырьком со слабительным, но тот пролетел сквозь бесплотную сущность и разбился вдребезги, пролив драгоценную жидкость и оставив утро без приятной традиции. Собачка с укоризной смотрела на сенатора, который осознал, что старый памперс уже снят, а новый надевать уже поздно. Собачковый душегуб истошно завизжал и спрятался под одеяло. Ничего не происходило, если не считать того, что сенатор уже несколько раз испытал нужду в новом подгузнике и дрожал как осиновый лист. Он приподнял одеяло. Собачка сидела и грустно-вопросительно смотрела на сенатора, прямо в глаза, проникая в самую глубину маленькой скукоженной душонки, пытаясь найти светлое пятнышко. Так и прошла ночь. С первыми лучами света исчезла и собачка. Картошкинд аккуратно выскользнул из-под одеяла, поводил головой по сторонам и, убедившись, что никого нет, осторожно сделал первые шаги. В квартире было тихо. Только разбитая о стену бутыль со слабительным напоминала о ночном действе. А ещё она означала, что утро не будет традиционно бодрящим. Сенатор Картошкинд расстроился и пошёл одеваться. Выйдя на улицу из подъезда, он услышал писклявое «Аф!» за спиной. Подлая, но очень трусливая натура сенатора взыграла и, заверещав, он бросился в ближайший сугроб, зарывшись в него с башкой, остались торчать только пухлая задница и рулькообразные ножки, облачённый в стильные ядовито-жёлтые угги. Позади него стоял пекинесс, виляя хвостиком, он призывал его поиграть. Посмотрев на дёргающиеся в сугробе конечности, собачка потеряла интерес и побежала дальше, искать более общительного и менее трусливого приятеля. Амплитуда размахивания ножками увеличивалась, из глубин сугроба нёсся невнятный гундёж, но выбраться из него, ввиду смещённости центра тяжести грушевидного тельца, не представлялось возможным. В это же самое время в костюме деда Мороза на всеобщее сборище шествовал Пургений Диваныч, прихвативший с собой Лошарикова, организовавшего очередной митинг, на этот раз против беспредела правящей элиты в виде закрытия пункта приёмы стеклотары, куда он любил наведываться и сдавать пустые бутылки, потому как постоянного места работы он не имел, а купить диплом подобно Картошкинду не хватало ума. Или ума хватало, но не доставало подлости. Тут вопрос был спорным и специалисты не могли прийти к единому мнению, всё-таки склоняясь ко второму варианту. Но возвратимся к пункту приёма стеклотары. Его собирались закрыть, потому как к нему стекались толпы бомжей, спившихся интеллигентов и обычных заядлых алконавтов, создавая напряжённую и криминогенную обстановку. Лошариков счёл ликвидацию этого злачного места плевком в лицо народу и устроил несколько пикетов, пригласил Фиделя Кастро, Уго Чавеса, Эво Моралеса и Лукашенко, а также CNN, BBC, ОРТ, Рен-Тв, но почему-то приехал только Митрохин с фотоаппаратом. Все собравшиеся, около 19 человек, дружно погрозили в сторону власти кулаком, несколько раз плюнули в том же направлении и приняли директиву о негодяйстве власти. Пургения Диваныча на мероприятии не было, он в это время, пробравшись в детский сад, шарился по подсобным помещениям в поисках костюма дедушки Мороза. Пенсия надпоковника с надбавкой за лицемерие, стукачество и подхалимаж позволяли ему купить одёжку, но врождённые качества к тихим подлянкам не пускали его на путь честного человека. - Дяденька, а вы кто? – спросил маленький мальчик. - Я? Сенатор Пургений Диваныч! – ответил дедок, надменно надувшись. - А, это вы тот самый старичок, что врёт на каждом шагу? - Нет. Это другой Пургений Диваныч! Он тоже сенатор, но плохой, а я – хороший! - А вы не врёте? - Нет, конечно! По старой военной привычке дезинформирую. - То есть это всё-таки вы. - Раскусил, засранец, - с улыбкой сказал Пургений Диваныч и, выхватив из рук мальчонки новогодний подарок, помчался к выходу, прокричав на ходу, - Голосуйте за меня! Долой партию власти! По дороге злоковарный пенсионер сдёрнул с вешалки костюм деда Мороза и скрылся в неизвестном направлении, заявив, что он к этому отношения не имеет. Как уже говорилось ранее, он оторвал от очередного светопреставления Лошарикова, который даже в преддверии Нового года не смог отказать себе в удовольствии устроить очередной мелкокалиберный скандал. И они вдвоём пошли дальше, старичок в костюме деда Мороза, более молодой товарищ в традиционном костюме огородного пугала. Путь их лежал через место жительства сенатора Дуплова, который традиционно не приходя в сознание был занят важным делом – четвёртый час выслушивал инструкции вышестоящих товарищей по ведению политической борьбы. Кустистые седые бровки активно шевелились, да так, что ими впору было красить заборы. Спящий сенатор с примотанной к голове скотчем телефонной трубкой внимал. В это время на кухне хозяйничал сенатор Колобканофф, сожравший всё содержимое холодильника и уже принявшийся за резиновую прокладку, приделанную к двери. В дверь входную позвонили: - Кто там? – вскочил разбуженный Дуплов. Колобканофф, дожрав обшивку холодильника, заинтересованно подошёл к двери. - Краснонос и седовлас! Кто я, дети? ……… - раздалось из-за двери. - Если это то, что я подумал, то вам к сенатору Картошкинду, - заявил Дуплов. Более того, даже Колобканофф не смог произнести вслух то, что ему пришло в голову. - А что не так? – уточнил из-за двери Пургений Диваныч. - Не ожидал от вас такого, Пургений Диваныч, не ожидал, - задумчиво произнёс Дуплов. - От меня всего можно ожидать, меня за время службы в стройбате несколько раз бетонной плитой приплющило, - признался надполковник. - Ну не на столько же, - не сдавался бровастый старикашка. За дверь раздалось шуршание и гнусавый голос прочитал что-то по слогам, после чего Пургений Диваныч смущённо кашлянул и продекламировал: - Седовлас и краснонос! Кто я, дети? - Дед Мороз, - дружно прокричали из-за двери Колобканофф и Дуплов. - Разрешите войти? - Разрешаю, - сказал Дуплов, - и тихо про себя добавил, - А первый-то вариант больше подходит. Что правда, то правда, подходил, да ещё как. - У нас на повестке дня стоит вопрос о том, что подарить сенатору Чмосиной? Совесть, вафельницу или мп3-плеер. - Давайте оставим этот вопрос до партсобрания, предложил сенатор Дуплов и улёгся спать. - Колобканофф, охраняешь товарища по партии, - обратился любящий покомандовать всяким сбродом Лошариков к коллеге по скандалам и вешанию на уши лапши. - Есть! – отрапортовал Колобканофф, начав жевать занавеску. Дорога занимала не так много времени, по пути им встретился сенатор Картошкинд в достаточно неожиданной позе – ножками кверху в сугробе. Лошариков слепил снежок и запустил его в пухлую задницу, торчавшую из снега. Снаряд попал точно в цель. «Хы…», - обиженно раздалось из сугроба. Пургений Диваныч подумал и начал тянуть Картошкинда за правую ногу, Лошариков, беря пример с вождя, схватился за левую. Таким образом они освободили товарища из ледяного плена. «ААААААААААААААААААААААААА», - истерично заорал Картошкинд и побежал по направлению к дому. Удивлённые товарищи переглянулись и пошли вслед за ним. В это время туловище Картошкинда с грохотом вломилось в подъезд и понеслось к двери его квартиры. Зайдя домой, сенатор в панике побежал жарить селёдку, это его успокаивало, и достал прокисшее молоко, он решил провести этот день незабываемо. За дверь слышались голоса Пургения Диваныча и Лошарикова, но сенатор не обращал на них внимания. На него из-под стола снова укоризненно смотрел дух убиенной собачки. Да так жалостливо и грустно, что даже у бессовестного Картошкинда вдруг что-то зашевелилось. Сенатор снова истерично заверещал от ужаса и попытался убежать под одеяло, но, подскользнувшись в собственной луже, упал и ударился головой о табуретку, после чего потерял сознание, сопроводив всё это достаточно неприятным звуковым оформлением. - Ломаем дверь! – заорал Пургений Диваныч. - А что мне за это будет? – уточнил Лошариков. - 10 минут на разграбление! А мне, как старшему по званию и возрасту, 20, - уточнил старичок. - Ура! – заорал Лошариков и за пару минут продолбил башкой в двери внушительных размеров дыру. - Я первый, - заявил старенький надполковник. - А я – второй, - радуясь своим познаниям в логике, резюмировал Лошариков, одновременно почесывая задницу и ковыряясь в носу. - Ого, да тут жратвы полно, - восхищался Диваныч, шарясь по холодильнику. - Ничего себе! Моя коллекция фантиков от конфет! Мой домик для Барби! А я думал, их не найду никогда. Это всё он, падла, спер наверняка. Я его сейчас душить буду, - разгневался потерпевший. - Мои вставная челюсть, кислородная подушка и катетер! – вознегодовал дедок, - как он мог!? Пожилого человека без самых важных вещей оставить? Лошариков, слушай мою команду! На разграбление даётся 30 минут. Мне – 60 минут, как старшему по званию и по возрасту. - Есть! – с удовольствием козырнул Лошариков и тут же радостно вскрикнул, - Ой, собачка! - Где собачка? Какая собачка? Я не давал никаких указаний о собачках! – возмутился Диваныч. - Да вон, пуделёк. Под столом сидит. Грустный такой, - продолжал младший по званию. - Смотри, а рядом с ним попугайчик. Один в один как тот, которому ты голову на партсобрании открутил, - радостно воскликнул дедулька, указывая на материализовавшуюся птичку. - Пургений Диваныч, а там под столом ещё и черепашка, похожая на ту, которой я голову по пьяни откусили, - ударился в воспоминания Лошариков. - И, правда, похожи-то как, а что они все тут делают? У Картошкинда живых существ отродясь не водилось, у него даже цветы дохнут и тараканы мрут, как только порог его квартиры пересекают, - удивился дедок. - Ваша правда, странно всё это. Пуделёк, попугайчик и черепашка молча и с укоризной смотрели на трёх человек. Картошкинд, придя в себя, тут же снова потерял сознание, Пургений Диваныч ощутил слабость в ногах и съехал на пол, а Лошариков стоял недвижимым истуканом и моргал глазами. Как ни крути, но рано или поздно всё тайное становится явным, как ни скрывай правду, а наружу она выйдет. Говорят, под Новый Год всякое случается. Случилась и вот такая история.
  9. В.В. Маньяковский

    Из жизни сенаторов.

    Вымышленная история о том, как вымышленный сенатор Картошкинд сдавал вымышленную сенаторскую ленту Что ж, облом по всем фронтам. Неудачи тут и там. Я сенаторскую ленту Прям сейчас пойду и сдам. Главным мне у нас не стать. Хоть я и старался врать, Кляузы и анонимки Подговаривал писать. Сам я типа ни при чём И не знаю ни о чём, Но народец я направил И заделал стукачом. Кляузы писали в суд, Что на конкурента пуд Компромата накопали И теперь ему капут. Конкурента же валить! Главным ведь ему не быть. Ну а мне-то остаётся Свою личность предложить. Ведь Картошкинд – компромисс. Он по сути мира мисс, Любит всех и примиряет. Как его мы заждались! Запедрилин, друг мой славный, Кляузы писал забавно, Сам другим пихал на подпись. Он в делах подобных главный. Только вышел тут облом – Весь мой план пошёл на слом, Я в итоге оказался Отпущения козлом. Хотя стоит мне признать, Что меня так называть До того уж начинали Избиратели, их мать. Главным стать я не могу. Согнут ибо я в дугу. Врать устал, здоровья мало. Сам себя поберегу. Я на пафосе приду, Заявленье покладу. Там написано о том что Я от них сейчас уйду. На колени упадут. Во весь голос заревут, Мол, Картошкинд, не бросайте! Вы нужны нам очень тут. Я скажу, что смысла нет. Так решил! И всё – привет! Я - мужик, а моё слово Твёрдо как слона скелет. Ну, а слово мужика Прям как острие клинка, Что из стали из Дамаска, Остро, твёрдо, на века. Так им и отвечу я. Сами как-нибудь, друзья, Вы порядок наводите. Это ваша миссиЯ. Крик поднимется и вой: «Ты уходишь-то на кой? На кого нас оставляешь? Ты один у нас такой!» Я отвечу честно им: «Вам теперь рулить самим. Я же ухожу в работу. Мы теперь на том стоим!» Ныть начнут и причитать, И просить не покидать, Потому как лишь Картошкинд Мог тут всеми управлять. Паузу возьму тогда, И скажу им: «Господа, Надо тщательно подумать Так я делаю всегда». В рёв пускаются они: «Эти мысли ты гони! Ты нам нужен, оставайся! Среди ночи хоть звони». Я скажу им: «Встать с колен! Я вас в прах сотру и тлен, Все работайте со мною Я у вас тут главный… член!» Биться в пол башкой начнут: «Мы вас рады видеть тут! Вы надёжа и спаситель. Вот вам пряник, вот вам кнут!» Пряник тотчас же я съем, Дабы ясно было всем, Что верховный я властитель Ихних солнечных систем. И начну повелевать, Свысока на всех плевать, Потому что я – великий. Это надо понимать. Всё, закончили мечтать. Надо в дело воплощать Этот замысел коварный И начать повелевать. Вот приёмная уже. Прям на первом этаже. Но войти туда боюсь я, Прям как будто в неглиже. Картошкинд стучит в дверь, оттуда голос: Черт кого сюда принёс? Что стоишь, как драный пёс? Быстро, коротко и ясно Излагайте свой вопрос. Есть у вас минуты три. Излагай и не дури, И чтоб было всё по сути. Ну, давай же, говори! Картошкинд принимает пафосную позу, надувшись как жаба: Заявление принёс. Вот ответ на ваш вопрос. Не могу я тут работать. Не в коня идёт овёс. Людям я хочу помочь, Весь в заботах день и ночь. Правда, всё безрезультатно. Вот, бегу отсюда прочь. Ведь душою я раним. Ей с народом я своим Сросся прямо воедино И несладко нам двоим. Не хотели помогать, Меня главным выбирать, Чтоб ещё помочь народу Его волю выполнять. Ведь един народ и я. Мы с ним дружная семья. И желание народа, В общем, выражаю я. А народ в лице моём Поделился мнениём, Что Картошкинд тута главный, За него мы все умрём. Но плевали вы на нас, На народный дружный глас. Вот поэтому решил я, То, что покидаю вас. Заявление сдаю, Свою ленту отдаю. И в работу с головою Я себя передаю. Заявление приняли и отвечают: Что ты замер и молчишь? Да ноздрями-то свистишь? Сдал всё и вали отсюда. Воздух тут чего коптишь? Ты работать не мешай. Дверь плотнее закрывай, И особо-то по ленте Ты, друг, не переживай. Твой харАктерный портрет Знает и дитя и дед. Можешь не давить на жалость. Всё, пошёл, давай – привет! Картошкинд, выйдя из помещения: План провален – это факт. Препозорнейший был акт. Не расплакался хотя бы, Не позволил того такт. Вот сейчас не на виду, Чуть подальше отойду. И в углу я преспокойно Рёвом душу отведу. Как же не ценить меня? Ведь такой красавчик я! Говорю красиво, много, Правда, в основном, вранья. Ну и что же, что наврал? Я не раз так поступал. А народец примитивный Этого не понимал. Что же так случилось вдруг? Поменялось всё вокруг. На меня плевать хотели, Затолкав в позорный круг. Вот стою и слёзы лью, Валерьянку пью и пью. Потому как я расстроен За персону за свою. Надо к ним идти опять. На коленях умолять, Чтобы ленту мне вернули. Я готов и забашлять. Пройдясь по кварталу возвращается назад и стоит у двери: Рад вам гордо сообщить, Что имею возвестить, Что народец умоляет Меня ленту нацепить. Тяжко мне конечно вновь Проливать и пот и кровь, Всем людишкам помогая, Их оправдывать любовь. Умоляли целый час. «Жить не можем мы без вас» Через слово повторяли. Вот вернулся я сейчас. Голос из-за двери: Слышь, Картошкинд, хватит врать! Так ведь можно и устать Ложь в огромнейших масштабах Повсеместно выдавать. Что впросак попал – признай, Да погромче умоляй, И пройди чрез униженья. После - ленту надевай. Ленту чтоб тебе вернуть, Заявление свернуть Тебе в трубочку придётся, А потом её заткнуть…. Картошкинд: Стоп, не надо! Я готов! Как Гагарин и Титов! Быстро дайте заявленье! Я его без лишних слов… Очень уж желаю я Власть лизать, мои друзья. А без ленты несподручно. Скоро будешь ты моя. Заявление схватил, Трубку из него скрутил, Ну и эту вашу просьбу В жизнь в итоге воплотил. Что-то не совсем я рад. Уберите аппарат! Фото быстро уничтожьте! Это ж гнусный компромат! Картошкинду кидают ленту: Ленту взял и вышел вон. И на выходе поклон. Все, бывай, фотомоделька! И иди, блюди закон. Картошкинд: Благодарность вам моя! Осчастливлен сильно я. Вы милейшие созданья, Заявляю не тая. А теперь пойду узнать, Будет кто претендовать На вождя святое место. Надо срочно подлизать. И уверить, в том что знал И всегда подозревал, То, что он у нас достойный, То, что кулаки держал. Ведь имеет кто-то власть, Вот горю, хочу припасть. К чьей-то заднице губами И навечно в ней пропасть. Скажете, противно аж? Скажете, подхалимаж? Так ведь в этом весь Картошкинд. В этом весь его типаж.
  10. В.В. Маньяковский

    Из жизни сенаторов.

    Вымышленная история о вымышленном персонаже сенаторе Картошкинде, который пытался стать вождём в одном месте, будучи сенатором в другом. Пролог. Нам известно с давних пор, Кто же Тушинский был вор. Это был Лжедмитрий вторый. Всем врунам немой укор. Опыт же печальный сей Суть пример для всех людей, Кто мозгами обладает И кто явно не злодей. Сенатор Картошкинд даёт в студии интервью Картошкинд: Да, спасибо за вопрос. Долг пред Родиной принёс Вам меня в подарок, люди, Голосуйте! Я ваш босс! Хоть прописка и не тут, Здесь мне нравится – капут! Я давно тут проживаю, Все от зависти аж мрут. Ведь у нас средь сотен тыщ Места лучше нет Мудищ. Я влюблен в сей милый город И свечусь тут аки прыщ. Я хотел бы вас призвать За меня голосовать. Ибо лучше чем Картошкинд Вам вождя не отыскать. Вопрос: Ну а что сказать могёшь, Правда это или ложь, Что какой-то там Картошкинд Есть сенатор? И похож. Прямо вылитый он вы. Не сносить мне головы. Щёчки, пузико, глазёнки От испуганной совы. Картошкинд: Не приучен с роду врать. Буду правду открывать: Это был не я, конечно, Мы похожи, так сказать. Это правда, а не ложь. Сходу и не разберёшь. Только разные мы люди. На меня он всем похож. Имя у него моё. И моё фамилиЁ Ну и внешностью – красавчик. Весь в меня прям. Ё-моё! Вопрос: Говорят, что вы купец. А вождю тогда капец, Коль он правит и торгует. Как вам быть-то наконец? Картошкинд: Я отдам весь бизнес свой И уйду во власть с башкой. Я ж забочусь о народе. Деньги – это же отстой. Я на них плевать хочу, Говорю вам, аж кричу. Весь я в мыслях о народе. Даже не хожу к врачу. Жрать практически не жру Просыпаюсь поутру В пять часов примерно где-то. Ночью в два ложусь – не вру! Мысли все мои о вас, Не могу сомкнуть аж глаз. Так за всех переживаю, Что расплачусь прям сейчас. Вопрос: Говорите, что у нас вы живёте, Вот те раз! Это где же, нам скажите, Мы хотим спросить у вас. Картошкинд: Я сейчас слезу пустил. Взор свой к небу обратил, Потому как сразу вспомнил, Как себе землянку рыл. Ведь простой парнишка я, Из народа прям, друзья, Быть к вам хочется поближе, Мы же с вами все семья. Этими руками вот, День и ночь, ну прям как крот. Я старательно рыл яму, Вырыл прямо-таки грот. Без единого гвоздя, Вам скажу, друзья, не бздя, Без кирки и без лопаты, Как у Ленина, вождя. Голос в студии: Был у Ленина шалаш, Уважаемый вы наш. Вы историю учили? Аттестат не куплен ваш? Картошкинд: Я истории знаток, К знаниям же как росток Сквозь асфальты пробиваюсь В информации поток. Аттестат я не купил. Много времени убил, Чтобы в школе наш директор Забесплатно подарил. И возьми на карандаш, Был у Ленина шалаш. И ещё была землянка, Револьвер был и Калаш. Голос из зала: Ты историк хоть куда! Только вот одна беда. Все истории придумал, И не нужен нам тогда. Картошкинд: Попрошу не клеветать! Я вот не умею лгать. Органически претит мне Ложь за правду выдавать. Я рабочий человек! С вами буду я навек! За меня проголосуйте! Будем счастливы вовек. Да, знакомьтесь! Вот мой друг! Лучше всяческих подруг! Славный Киса Запедрилин. Моя страсть и мой недуг. Человек достойный он. Не какой-то охламон. Щёчки, пузико, очочки, В лжи и кознях - чемпион. Ой, неужто вслух сказал? Как-то сам не ожидал. Это, безусловно, шутка Обстановку разряжал. Я желаю попросить Что-нибудь ещё спросить, Потому как мне в эфире Полчаса ещё светить. Вопрос: Не удастся главным стать, Так вы дайте нам понять Стали б дальше вы в землянке Этой самой проживать? Наше мненье таково - Нам тут дело до всего. Надо и до президента Мы дойдём до самогО! Картошкинд: За вопрос спасибо вам! Объявляю стыд и срам - Всем, кто будет сомневаться, Что не буду жить я там. Это – родина моя! И в неё влюблённый я, И давайте без намёков, Я расстроился, друзья. Как могли подумать вы, Что сбегу от вас? Увы, Я по жизни ведь романтик, Не сносить мне головы. Вот на днях подумал тут, А не вырыть ли мне пруд? Прямо около землянки, Рядом положу батут, Чтобы нашей детворе Прямо на моём дворе Были праздник и раздолье Летом в солнце и жаре. На себя плевать хотел. Я ж тащусь от добрых дел! Мне б о вас принять заботу, Я о вас всю жизнь радел! Не могу ни есть, ни спать. Всё желаю помогать Тем, кто в помощи нуждался, Их от всяких бед спасать. Я неделю всю подряд Бегал и снимал котят, Что залезли на деревья Слезть не могут и вопят. И по мере своих сил Я по улицам ходил, Помогал пенсионерам – Их толпой в СОБЕС водил. Как же я так не сказал, Вот ещё что совершал: Для бомжей, прям в их приюте, Деньги все свои раздал. Ну, не все, а только часть. Мне не интересна власть. И не интересны деньги. И не интересно красть. Я пущу слезу сейчас, Призываю сотый раз Умилиться дивным фактом, Что я есть такой у вас. Это праздник, это счастье! Я вас всех спасу в ненастье! Только если вы дадите Мне лизнуть вершину власти. Вопрос: Говоришь душевно ты, Но помимо красоты, Мы хотели б убедиться, Что всё это не понты. Картошкинд: За вопрос благодарю! Я от радости горю. Я сейчас пренепременно От любви к вам воспарю. И мне нечего скрывать, Повторюсь сейчас опять. Потому как ради вас Я всё своё готов отдать. Вопрос: Нас интересует что: Как вы смотрите на то, Чтобы мы прошли к землянке? Есть там поглядеть на что! Можно долго воду лить И красиво говорить, Но, как говорят в народе, Глазом можно поводить? Время много не займём, Поглядим чуть и уйдём. Два восторга, пара фото, Рыть поможем водоём. Что же вдруг с лицом у вас? И задёргался вдруг глаз… С вами точно всё в порядке? Вы перепугали нас. Картошкинд: Я хотел бы вам сказать, Не желая обижать, Что пока что не намерен Я кого-то приглашать. Вопрос: Ну, хотя б одним глазком, Нам бы глянуть на ваш дом. Кстати, где он расположен, Может мы зайдём потом? Вы пунцовым стали прям! Уж не поплохело ль вам? Нам доверьтесь, своим верным Своим преданным друзьям. Вас под руки мы возьмём И с любовью отнесём В знаменитую землянку, Что вам заменяет дом. Просим также рассказать И на карте показать, Где котят с ветвей снимали, Книгу мы хотим писать. Фото щёлкнем завсегда, Где с котятками беда Вдруг внезапно приключилась Но явились вы тогда. Миссию свою несли И животных всех спасли. После книги фильм мы снимем, Как вы этот путь прошли. Не хотелось бы забыть, Чтоб могли вы проводить Нас, где вы пенсионеров Вздумали толпой водить. А дорог у нас полно. То известно всем давно. Вы нам просто покажите. Мы ж пойдём снимать кино. Картошкинд: Я имею вам сказать, То, что мне пора бежать, Я чего-то опасаюсь, Меня могут избивать. Ведь по мере моих сил, Я, друзья мои, шутил. Про старух, котят, землянку, То, что деньги раздарил. Ведь без юмора – никак, Глянь хоть этак, глянь хоть так. За меня проголосуйте? Я хороший как-никак. Что такое? Эй, господа! Попой чувствую – беда. Уберите же травматик, Биту, руки! Аааа! Вы куда? Голосуйте за меня! Ведь весёлый парень я! И, пожалуйста, не бейте! Мы же вроде бы семья? Я прошу вас прекратить Мой живот холёный бить, Не хотелось бы мне очень Прям в кальсоны наложить. Отпустите руки мне, Хватит жать меня к стене! Прекратите бить по попе! Ну, пожалуйста! Ну… неееее! Нет! Не рвите мой пиджак! Я домой пойду-то как? Глаз! Я ничего не вижу! И за что вы меня так? Голос за кадром: Кто подумает, что мир Его собственный сортир, Тот получит по заслугам – Попадёт к нам на эфир. Будут тут его лупить, А за что – нельзя забыть. За враньё и за зазнайство И должно так с каждым быть.
  11. В.В. Маньяковский

    Из жизни сенаторов.

    Лошариков рисовал плакат. Дописав первое слово большими кривыми буквами, он прислонил его к стене и отошёл на пару метров, восторженно глядя на творение своих рук. На листе ватмана чёрной краской коряво распласталось слово «далой». Автор довольно прищурился и, сосредоточенно начал выводить второе слово. Вновь отойдя на почтительное расстояние, он осмотрел своих рук творение и удовлетворённо выдохнул. Текстовый ряд был готов. На плакате было выведено «далой фсё!» и пририсована ромашка и ёлочка. Лошариков радостно загыгыкал, капая на пол слюной и потирая потные склизкие ладошки, после чего почесал задницу, подтянул штаны и уселся на табуретку, ожидая прихода Пургения Диваныча. Пургений Диваныч тоже ожидал прихода, потому как с десятка таблеток, которые он заглотил, вот-вот должны были дать о себе знать - приход должен был начаться с минуты на минуту. Рецепт, выписанный великовозрастному надполковнику, гласил о принятии одной таблетки от склероза, но неизменно зловредная натура сенатора Картошкинда толкнула его на приписку нолика справа от единицы. Доверчивый Диваныч мельком взглянул на бумажку и, отсчитав положенное количество, закинул пилюльки в рот. После этого на его лице отобразилась идиотская улыбка, сменившаяся пеленой задумчивости и старичок, прокрутившись вокруг своей оси около восемнадцати раз подобно Цискаридзе на сцене Большого театра, шлёпнулся на спину, приподнял голову, проорал «На нас напали моллюски из шашлычной» и отрубился. В состоянии отрубона он прибывал и по сей момент. Пока вождь пребывал в непонятном положении, все были заняты своим делом. Партинструктор Дуплов пытался расколоть грецкий орех черепашкой, украденной из живого уголка в близлежащей школе сенатором Картошкиндом, который фотографировал этот процесс с целью выложить фотокарточку с целью компромата в прокуратуре через своего друга Кису Запедрилина. Дуплов колотил несчастной зверюшкой по ореху вот уже восемь минут, при этом, где-то на пятой минуте он начал грязно ругаться, да настолько грязно, что даже Колобканофф не постеснялся достать записную книжку и не поленился записать около семи неизвестных ему доселе ругательств. А уж ему в выражении своих скудных мыслей посредством нецензурной брани, сопровождаемой многочисленными сотрясаниями необъёмного и неподъёмного туловища, равных не было. Ближе к десятой минуте борьбы ореха, человека и животного неожиданно раздалось писклявое «аааааааааааааааа», Дуплов удивлённо поглядел на черепашку, которая пискляво повторила вопль. До сего момента официальная наука считала, что черепашки говорить не умеют. Партинструктор перепугался и, проорав «Именем дедушки Ленина! Изыди», выкинул зверюшку куда подальше. И попал точнёхонько в лоб сенатору Картошкинду. Протяжно испортив воздух, Картошкинд сполз на пол и замер рядом с Пургением Диванычем. «Ой», - испуганно выдал Дуплов и сделал вид, что он тут не имеет к случившемуся никакого отношения. Лошариков ничего не заметил, потому как был увлечён созерцанием своего универсального плаката, подходящего на все случаи жизни. Сейчас и представился такой случай. Площадка для игры в бадминтон, которую пытались построить для детишек Корольства, уж очень мозолила глаза. Пургений Диваныч в принципе не любил детей, Лошариков их панически боялся, Колобканофф не знал, откуда они берутся, а Картошкинд считал за честь сделать подлянку тому. Кто не сможет ответить. Дуплов же по традиции ни черта не понял, его просто привели за ручку. На помощь были призваны несколько дам, которые были силой оторваны от просмотров «Пусть говорят», «Дом 2» и нескольких содержательных телесериалов. Их черепа были благодатной почвой для наполнения всякой дрянью. В данном случае их наполнили: податливостью Дуплова, упёртостью Пургения Диваныча, враньём Картошкинда, броуновским движением единственного нейрона мозга Лошарикова и агрессией Колобканоффа. Получилась ядрёная смесь. Сенатор Картошкинд радостно потирал сарделькообразные пальчики, при этом удовлетворённо повизгивая. Но в данный момент он лежал рядом с Перебежковым подобно Ленину и Сталину в Мавзолее в году этак 1954. Лошариков, ковыряясь в носу, смотрел на эту картину. Дуплов смущённо улыбался, сидя на столе и раскачивал ножкой. - Елисей Какадич, а давайте мы им во дворе мавзолей, как дедушке Ленину, выстроим? – обратился Лошариков к Дуплову. - Так они вроде бы ещё живы, - неуверенно протянул партийный инструктор. - И что? Задушим их подушкой, а потом соврём, что это конкуренты! – предложил деятельный гражданин. - Точно! Соврём! Как тогда, с Чмоськиной, что ей хулиганы угрожали, - продолжил Дуплов. - Ыгы, она даже сама в это потом верить начала, а потом и я поверил, так натурально наврано было, - восторгался Лошариков. - Скажешь тоже, это же Картошкинд наврать придумал, а он ещё и не такое может, - продолжил Елисей Какадич. - Да он даже нам врёт, что в партии Единое Корольство не состоит, хотя сам состоит и по спискам в депутаты пойти хочет, а сам с нами дружит и говорит, что в дедушку Ленина верит. А как можно в этой партии состоять и в дедушку Ленина верить? – пытался рассуждать Лошариков. - Это вопрос интересный, раньше-то он вообще с партией «Груша» сотрудничал, потом в Справедливое Корольство перешёл. После чего покинул её и присоединился к Единому Корольству. А сейчас вот с нами. Политическая кхм… как там её… - Проституция? - Да… То есть нет… То есть что-то вроде. Ну… А! Вспомнил! Эволюция! – напряг память Дуплов. - Эволюция? Это хорошо! Почти как революция! А революция нам нужна! Очень хочу управлять, репрессировать и расстреливать, - заявил Лошариков. - Это почему? И кого? – удивился партинструктор. - Да всех! Кто мне в школе кнопку на стул положил, кто меня с работы по статье уволил, кто мне в метро на ногу наступил, детей из соседней школы, которые в меня снежком попали, бабку у метро, которая цену на семечки на 2 рубля подняла, - начал перечислять Лошариков. - А меня? А Пургения Диваныча? А Картошкинда? - Вас – нет. Вы старенький. А Пургения Диваныча давно хочу завалить, я тоже хочу быть главным. Картошкинда, хоть и люблю, но репрессирую первым. Причём несколько раз. С пытками и унижениями. Прям как он любит. А потом расстреляю. Революция, знаете ли. - Охренеть! - Да, я такой! Дуплов удивлённо почесал коленку, после чего, кряхтя, пошёл вытаскивать черепаху со шкафа, куда она отлетела после памятного броска, а Лошариков, увидев орех, принялся его грызть и добился результата. Что ни говори, упорство и невысокий айкью дают результат! Послышался грохот – это партинструктор Дуплов свалился со шкафа с зажатой в руках черепашкой, приземлившись коленом точнёхонько чуть ниже живота сенатора Картошкинда, который взял настолько высокую ноту, что даже Витас пошёл бы и удавился от зависти. Пунцовый и истекающий потом сенатор жадно хватал ртом воздух, выпучив глаза и глядя по сторонам. Лошариков с любовью глядел на своего коллегу и от избытка чувств лизнул Картошкинда в нос. И оба смущённо покраснели, одновременно подумав про то, что же скажет по этому поводу сенатор Киса Запедрилин. Пургений Диваныч икнул и вскочил на ноги, оповестив округу воплем: «Каррррамбаааааа», после чего опять упал на пол и, закатив глаза, обгадился. «Всё, через 10 минут придёт в норму», - спокойно сказал Дуплов. Круг в очередной раз замкнулся.
  12. В.В. Маньяковский

    Из жизни сенаторов.

    «Этого мы так не оставим. Это мы им запомним» 12 стульев «Ну что молчишь? Страшно? То-то же! Я тебе устрою, скотина! Тоже мне… Выискался, претендент-конкурент! Я тебя размажу, изуродую, как бог черепаху, - орал сенатор Картошкинд, - ты меня век помнить будешь, я заставлю тебя страдать, животное». Сенатор закончил свою гневную тираду, плюнул в лицо оппоненту. После чего вытер зеркало, мило улыбнулся, выдавил на голову немножко геля, размазал его пухлой ладошкой по периметру шевелюры, застегнул верхнюю пуговичку рубашечки и пошёл на выход, фальшиво насвистывая арию Мефистофеля. То, что мы видели, было традиционно-ежедневной утренней пятиминуткой гнева перед выходом из дома. Он так много раз хотел это сделать в реальности, но не хватало отваги, мужества, да вообще ничего не хватало, включая подходящего количества наполнителя черепной коробки. Вот и приходилось вымещать агрессию перед ни в чём неповинным зеркалом и плеваться в до боли знакомую физиономию, что в нём отражалась. Сенатор спешил на внеочередное экстренное собрание, куда его пригласил Пургений Диваныч. Мероприятие было посвящено вопиющему факту – кто-то перед очередным заседанием накормил сенатора Колобканоффа гороховым супом и сорвал собрание уважаемых людей. Накормил, разумеется, Каротшкинд. Только он не сознается, да и накормленный не расколется, потому как ему обещали добавки. Проще говоря, это длинная история и начали мы её практически с самого конца, хотя, согласно канонам жанра, всё начинается с вешалки. Вот мы и начнём со старой вешалки. Итак, Пургений Диваныч сидел над картой Корольства и высматривал наиболее удобное место для митинга, отгоняя шваброй крутившегося вокруг Лошарикова, который предлагал захватить плот фельдфебеля Мокроусова и с матюгальником проехаться по пойме. Идея в принципе была хороша, но сенатор Картошкинд боялся воды, а ещё там плавала кверху пузом Рыбачкова, что, в принципе, притупляло страх боязни воды, акул и крокодилов, которых разводил Бзденский. Картошкинду не хотелось митингов, ему хотелось отдохнуть. На столе лежала путёвка в клизматорий Свинячья радость, её он выменял у сенатора Колобканоффа на бидон горохового супа. Сделка прошла мгновенно: Завидев путёвку в любимое заведение, которую сжимал в руках Колобканофф, Картошкинд подошёл и спросил: - Есть хочешь? - Нет. Но буду. - Давай путёвку. - На. - Спасибо. После отдыха ещё получишь. Вот и весь разговор. Что-то мы опять отвлеклись. Вернёмся к нашим баранам. Пургений Диваныч посмотрел на партинструктора Дуплова, сверлившего глазами глобус и спросил: «Ваше мнение, где нам провести мероприятие?» Дуплов ответил, да так, что команданте Пе от удивления упал с табуретки. «В клубе Секстон. Там девки, музыка и очень весело», - заявил уважаемый сенатор Дуплов. Лошариков тут же заявил, что согласен. Картошкинд, глядя на своё набриолиненное холёное туловище в отражении в аквариуме поморщился, представив себе, как его примут обитатели клуба – байкеры и, дрожа от ужаса, предложил: «А давайте соберёмся посередине главной площади, на выходе из подземелья! Пожалуйста. Я листовок напечатаю красивых!» Пургений Диваныч окинул взором собравшихся, поковырялся в носу, и, размазав козявку по столу, радостно сказал: «У меня родилась отличная идея! Мы проведём митинг на выходе из подземелья в центре площади!» Картошкинд встал и восторженно зааплодировал: «Браво, вы гений! Отличное предложение». Голосование не проводилось, поскольку все инициативы Пургения Диваныча приравнивались к принятым большинством голосов. Все встали и зааплодировали. Пургений Диваныч, глядя на часы, недовольно кашлянул, поскольку аплодисменты длились 13 минут вместо положенных 15. Собравшиеся, поняв ошибку, дружно доаплодировали недостающие две минуты. Разумеется, больше всех усердствовал сенатор Картошкинд, который, сняв ботинки, аплодировал ещё и ногами. Колобканофф, лениво жуя ластик, аплодировал, хлопая маслянистыми ладошками, тряс сарделькообразными пальчиками. Дуплов рефлекторно хлопал в ладоши во сне, а Лошариков просто хлопал, ему это нравилось. Пургений Диваныч оглядел собравшихся, взял мхатовскую паузу и сказал, довольно жмурясь: «Продолжим!» И продолжил: «Мне поступила информация, что в нашем сверхтайном героическом политическо-местечковом законспирированном обществе завёлся честный человек». Картошкинд, вскочив со своего места, покрывшись испариной, взволнованно уточнил: «Надеюсь я вне подозрений?» Самый древний из сенаторов поспешил успокоить своего юного коллегу: «Нет-нет, Брадобрей Антимирович, о вас речи, разумеется, не шло, вы вне подозрений, тут даже не может быть сомнений», чем успокоил вопрошавшего, который послал ему воздушный поцелуй и вручил в знак признательности и безграничной преданности кальсоны, взяв с Диваныча обещание одеть их на митинг, что тот пообещал исполнить. Вождь краснокожих продолжил: «Среди нас есть разные люди. Пенсионный отстой, например». Все тут же дружно поглядели на Пургения Диваныча, который всем своим видом старательно пялился, выпучив глаза, на партинструктора Дуплова, который по традиции мирно спал. Картошкинд удивлённо пялился на своего предводителя, взгляд Колобканоффа тоже был устремлён туда же. Даже Лошариков улыбался и с интересом глядел на Диваныча. «Чёрт, - подумал Пургений Диваныч, - попадалово, я ж древнее Дуплова. Что делать… Устроить скандал? Провокацию? Драку? Надо что-то делать» «Пин-си-он-ный ац-той!» - старательно и по слогам произнёс голос, принадлежавший слабоумному мальчику Гарику Тупаринову, которого партячейка взяла на поруки, пообещав вырастить из него человека. Или что-то похожее на человека. «Нда, теперь этот ещё, не приведи Дедушка Ленин, запомнит, да растрезвонит, не отмоешься. По башке ему что ли дать, для устрашения. Да нет… У него брательник старшой, Сашка, тот его в обиду не даст, ещё получу по щщам на старости лет. А нам ещё с ними работать. С обоими. Хм… С обоими. Или с обоями? Как правильно-то в итоге? Обои – это оба два или то, что на стену клеится? Вот ведь, чёрт побери, русский язык, да… Это вам не генеральскую дачу строить. А вот ведь, правда, строить несложно. Ломать ещё проще. А говорить можно и так, как получается, вот писать – это уже другое дело. А почему писать – пишется одинаково, а в зависимости от ударения, означает разные вещи. И как определить, когда надо нужное ударение поставить. А то ведь это не кирпич класть. Так, стоп! Я ж на собрании. Тьфу…» Все смотрели на закатившего в потолок глаза Пургения Диваныча, который судорожно думал. Как ему выйти из дважды неудобной ситуации. Отважный старичок нашёлся моментально: «Мхатовская пауза. Репетирую. Готовлюсь к митингу» Картошкинд зааплодировал и бросил к ногам оратора вырванную из горшка гортензию. «Значит так, пордолжим, есть среди нас пожиратели всего чего только возможно», - все посмотрели на Колобканоффа, который смущённо доедал офицерскую линейку Пургения Диваныча, но не решился традиционно покрыть матом шефа. Все помнили, как он съел восемь коробок секретной документации, когда того на выходные случайно закрыли в офисе. «Идиот имеется», - продолжил старший сенатор, а все посмотрели на Лошарикова, который старательно пытался затолкать в розетку 2 карандаша и при этом глядел на Гарика Тупаринова, который заученно выдал «Пин-си-он-ный ац-той!» и улыбнулся, хлопая своими чистыми, незатуманенными хотя бы единицей IQ глазёнками. «Хороший мальчик», - натянуто улыбаясь произнёс Диваныч и добавил: «Я, разумеется, тоже вне подозрений. А у Гарика отличные рекомендации». Колобканофф взял слово: «Если мы не знаем, кто среди нас является честным, то предлагаю всех, за исключением тех, кто вне подозрения, пытать». Пургений Диваныч задумался и уточнил: «Идея хорошая, но кто будет заниматься пытками? У нас в штатном расписании такой должности нет. Да и как вы, например, сами себя будете мучить и сами себе признаваться? Вы нам не можете донести на того, кто вас гороховым супом накормил! А это есть прямое нарушение пункта 12.6.9 нашей партии, гласящего о необходимости информирования вышестоящего руководства по любому поводу». Все замолчали, только сенатор Дуплов богатырски храпел, что никак не вязалось с его габаритами. «Пин-си-он-ный ац-той!» - снова раздалось из угла. «Ааааааааа!» - заорал взбешённый Пургений Диваныч и запустил легендарным кактусом на верёвочке в Гарика Тупаринова, попав тому точно в лоб горшком – возраст и контузия болванкой снаряда давали о себе знать, выдержка была уже не та. Слабоумный мальчик, традиционно улыбнувшись, произнёс «Я видю космос» и свалился под стол. Сенатор Картошкинд тут же дёрнулся к мобильнику и попытался набрать номер старшего брата Гарика Саши, чтобы доложить о происшедшем, но тут Лошариков, затолкавший в розетку второй карандаш, отлетел, схватив 220 вольт, аккурат в сидевшего рядом несостоявшегося кляузника, выронившего мобильник, на который наступил Колобканофф, придавив попутно и пухлую ладошку хозяина телефона. - Вот как значит, - протянул Пургений Диваныч. - А что такое? Я хотел билеты в театр заказать, - попытался оправдаться сенатор Картошкинд. - А чей номер набрать пытался? Почему там «Саша, брат Гарика» написано? – наседал Старый, но периодически мудрый сенатор. - Так Саша – это кассир, а его брата зовут Гарик, так запомнить проще, - традиционно не краснея заявил информатор. - А почему номер этого кассира, Саши, совпадает с номером Саши, который брат нашего Гарика? – уточнил старик Диваныч, указывая на пускавшего в углу слюни Гарика. Тот всё ещё был в космосе. - А у них номера одинаковые, - не краснея выпалил уже явно перетрусивший сенатор. - А такое разве бывает? – встрял в разговор Колобканофф. - Вообще-то нет, но в данном конкретном случае очень даже да, - традиционно извивался Картошкинд. - Ты уверен? - Как в бессмертии дедушки Ленина, мой повелитель! – встав по стойке смирно и нагнувшись облобызать руку вождя, гаркнул незадачливый телефонист. - Врёшь наверное? – ехидно прищурившись, уточнил Пургений Диваныч. - Так точно, ваше высокоблагородное преосвященство! – преданно глядя в глаза, выпалил сенатор. - Ну, если врёшь, то явно не можешь быть честным, зря мы в тебе сомневались! - И вообще, я выполнял пункт устава 12.6.9, поскольку доносить вам на вас же смысла не имело, я принял решение донести вышестоящему. А вышестоящий как раз и есть брат нашего Гарика. - Хвалю! – не очень-то и довольно процедила сквозь зубы жертва несостоявшегося доноса. - Рад стараться! - Пин-си-он-ный ац-той! – вновь раздалось откуда-то снизу. Гарик улыбался. Всё закончилось хорошо, все остались при своих. Мальчик считал, что побывал в космосе, честных среди соратников так и не нашлось, а мораль проста – соблюдай инструкции и будет тебе счастье!
  13. В.В. Маньяковский

    Из жизни сенаторов.

    Поэма Клоуны Жалкие смертные, страшно возрадуйтесь! И в нетерпении ждите! Туловище холеное выйдет к народу - Сенатор Картошкинд на митинг! Но нет отваги у организма мелкого вещи в одиночку вершить подобные. Он придет с кукловодом, который вбил в его голову инструкции сильно подробные. Личико пухлое в гневе трясется, кулачки патриотически сжались. Дезинформация полилась гигабайтами - сей тип вызывает жалость. Щечки дряблые нервно трясутся при при каждом открытии ротика. Волны вибрации катятся вниз, до выпуклого животика. Где-то в выси лучи и отблески видимы, но это не солнца явно. То лески, смонтированные и прицепленные к туловищу, управляющие им забавно. Дернули раз - поднята ручка правая, дернули два - ножка. Третий раз потянули за леску, в руках у Картошкинда ложка. Впечатление первое от этого типа - серьезный и вроде влиятельный. Но внутрь поглядев, узреешь другое - петрушка несамостоятельный. Вбита программа в башке Картошкинда, о том, что он личность, смотрите! Но это все впечатления ложные. Подальше его пошлите! Также сегодня выступает с концертом передвижной балаган всем известный. Пургений Диваныч худрук пожилой, с шапито разъезжающий повсеместно. Колобканофф сцену готовит титановую, аккурат во избежанье конфуза. Потому как непросто любому покрытию выдержать давление егойного пуза. Организатором числится некто Лошариков, тоже из местных сенаторов. Притащил Мудальцова, то есть высший уровень среди политических провокаторов. Впрочем, есть чему поучиться у товарища несомненно сенаторам нашим. Провокаторству, вранью и повышению квалификации в области "и нашим и вашим".
  14. В.В. Маньяковский

    Из жизни сенаторов.

    Долго ли, коротко ли, шёл Алёккио, шёл. И вышел аккурат к границе Розовой страны. Смотрит. А там трактир стоит, вывеска на нём, да вот войти только не может, раздулся он до дирижабельных размеров. Стоит, плачет слезами горючими, того и гляди воспламенится ненароком, а лето выдалось жаркое, а герой наш, напомним лишний раз, деревянный полностью. Выводы сами сделаете, что было бы, кабы возгорелся мальчонка. Тут бы и сказке конец, и небольшое количество золы на удобрения в качестве некролога и пользы обществу. Да вот только всё хорошо, что заканчивается хорошо. В нашем случае это означает, что без жертв. Ну, по крайней мере, пока. Не воспламенился, правда и не принял размеров первозданных. Что-то увели нас философские рассуждения в сторону противоположную. Стоит дирижаблеобразный Алёккио и крепится. И плакать горючими слезами нельзя – сгорит как Москва при Наполеоне, и говорить не рекомендуется, потому как врать начнёт и рванёт похлеще Хиросимы. Жестами, значит, общается. А жестов было три. Первый – вытянутый средний палец, выражал недовольство, негодование, в принципе любую отрицательную эмоцию. Второй жест – загребающий в сторону себя рукой, означал согласие, желание что-то получить. Третий жест – тычок указательным пальцем в открытый рот – означал голод. Из харчевни выскочила крыса с портфелем, раздутым до максимальных размеров по причине набитости его чем-то, что представляло для крысы ценность. - Добрый день. Главная крыса харчевни Мышушера. С какой целью надулись и стоите? – поинтересовался зверёк, забавно хлопая бусинками красных глазок. В ответ Алёккио вытянул средний палец, предварительно сжав в кулак все остальные. - Это что вы себе позволяете, вы не забывайтесь! Вот моё удостоверение! – начал возмущаться грызун, доставая из кармана красную корочку «Удостоверение крыса». Алёккио сделал загребающий жест рукой. - На, смотри, только недолго, - смилостивился зверёк. Несносный дирежаблоид взял удостоверение и выкинул его в придорожную канаву. - Ты что натворил? – ощерился Мышушера, с его усиков закапала слюна, а холка угрожающе поднялась. Алёккио показал средний палец и улыбнулся. - Укушу, ей-богу, укушу, не посмотрю, что при исполнении, - вознегодовал огорчённый тип. А вот тут наш имитиатор дирижабля и напрягся, знамо ли дело, всякая крыса будет в его туловище холёное деревянное свои зубы кариозные впивать. Не бывать тому! И отважно показал средний палец. Мышушера был понятливым и сочувственным, даром, что восемь классов окончил, да четыре книги прочёл. Не стал, короче говоря, Мышушера Алёккио кусать. - О, смотри! – закричал крыс, указывая коготком лапки куда-то позади нашего героя. Алёккио обернулся и получил под зад увесистого пинка, после чего, издав характерный звук «уууууиииииииииииииииии», преодолел расстояние в 26 метров и шлёпнулся на землю, сопроводив это шлепком, напоминающим звук упавшего с берегового утёса бегемота. Но в размерах наш покоритель воздушного пространства всё-таки потерял ввиду резкого контакта с земной поверхностью. - За Родину! За Сталина! – злорадно гыгыкнув, выдало коварное животное. Алёккио показал средний палец и направился к обидчику. За сим отвлечёмся от выяснения отношений двумя милыми созданиями и перенесёмся к старику Пешкарло и его другу Жиробасу-Барабасу. Всё это время они сидели на болоте у черепахи Мозиллы и мирно беседовали на повышенных тонах с применением подручных предметов. Всё дело в том, что Мозилла не хотела брать с собой наших героев в Янтарный город, потому как боялась, что эти субъекты банально завалят её по окончании похода. Мы-то знаем, что это не так, ибо, несмотря на всю свою кажущуюся склочность и истеричность на публике, конкретных действий от них ждать не приходилось, потому как в этом случае пришлось бы отвечать за результат. А этого в меньшей степени хотелось им обоим. - Значит так, черепаха, мы с тобой идём и точка, хлоргидрид переоксидный, эбоксид твою дивизию, растудыть! – заявил Жиробас. - Фиг тебе! – визгливо выдала Мозилла, кинув в них кофейником и попав в лоб Пешкарло, на время вышедшему из беседы по причине потери сознания и небольшого конфуза локального масштаба в виде мокрых штанишек. - Ааааа! Убила, чучело панцырьное! Малыша Алёккио сиротой оставила! Меня друга единственного лишила! В полицию сейчас побегу! – заорал Жиробас, снимая всё на камеру мобильного телефона. - Я это… В целях самообороны исключительно! Чего он на меня с вожделением пялился? – верещала пожилая черепаха. - Не забудем! Не простим! Беспредел властей! Хватит это терпеть! – заученно проорал защитник пострадавших от кофейника, да призадумался, ибо выдал что-то не по теме скандала. - Ты вообще о чём? – удивлённо спросила Мозилла, доставая из-под кровати биту. - Да это меня в политической борьбе всякие политические проститутки всякими политическими лозунгами поназаражали, - пожаловался Жиробас и получил только что извлечённой битой по башке. Хыыыы, - удовлетворённо протянула черепаха. Мамочка, можно я не пойду в садик? - вяло пробубнил закативший глаза Карабас и упал, повалившись на бок и смешно дёргая ручками и ножками. Оба-на, вот и свидетеля лишились, - задумчиво выдала Мозилла, почесывая битой панцирь. Картина выглядела эпически: пожилая черепаха с бейсбольной битой, слоноподобная туша с шишкой на лбу, пожилой шарманщик с мокрыми штанами и кофеваркой под головой. Тут либо в полицию сдаваться, либо…. Либо что-то придумать надо. Но только тумблер мыслительных процессов черепашьего мозга был перекинут в положение «Вкл», как в себя начал приходить Папа Пешкарло. - Нет! Пощади! Я стар, немощен! И ни на что негоден! – запричитал старичок, пытаясь дотянуться и облобызать калошу Мозиллы. С перепугу он решил, что черепашенция готовится к его персональному аутодафе. - Однако, крепкий череп. Не то, что кофейник. Поназакупают по госконтрактам дешевую хрень китайскую, а ты потом мучайся. Ишь ты… Пощади его! – сказала обладательница бейсбольной биты, подтягивая к свернувшимся в трубочку губам пожилого человека свою старую калошу. - Ой, не гневитесь, пощадите! Я вам этого расчленить и в ванной в кислоте растворить помогу, увещевал Пешкарло, указывая в сторону Жиробаса. - Отличная идея, это будет твоим заданием! – заявила укротительница ретивых граждан пенсионного возраста. - Будет сделано! Это тип мне никогда не нравился и в душе я всегда мечтал сотворить с ним то, что сделали вы! Ох, ну и праздник же у нас, - радостно щерясь, голосом Левитана вещал папа Алёккио, старательно лобызая калошу. - Всё, отставить, к расчленёнке прииииступай! – скомандовала Мозилла. - Рад стараться! – взял под козырёк Пешкарло и отправился было за ножовкой. - Ы… Эээээ, где я! – неожиданно раздалось со стороны Жиробаса. - Добей его! – неожиданно, в первую очередь для самой себя, заорала черепаха. Воистину, мы не всегда знаем свои скрытые фобии. - Рад стараться, сей момент! – заявил старичок. - Э, отставить! Я передумала. Лучше иди калошу целуй! – дала задний ход испугавшаяся саму себя Мозилла. - Есть! - бросив ножовку и отклячив зад, пополз навстречу калоше исполнительный старичок. -Мои дорогие друзья, не соблаговолите ли вы рассказать мне, что стряслось, мне видится, случилась со мной кратковременная потеря сознания по неизвестной мне причине, - выдал Жиробас-Барабас в явно несвойственном ему стиле. От удивления Пешкарло сжевал половину черепашьей калоши, протёр глаза и уши валявшимся поблизости половичком. Черепаха от удивления даже не треснула за порчу имущества по седой голове. Дело в том, что в ста процентах случаев Жиробасу был присущ диаметрально противоположный стиль общения, то есть от общепринятого культурного стиля он был далёк, как Туркмения от освоения космоса. - Ты чего, рехнулся? – спросила Мозилла. - Отнюдь, любезнейшая, я чувствую себя великолепно, ощущаю небывалый прилив сил и рад всех вас видеть, - мило улыбнувшись, заявил Барабас. Тут же, грохнув об пол панцирем, свалилась с копыт Мозилла. - Здорово ты этот чемодан развёл, давай мы её в ванной, в кислоте растворим, я давно об этом мечтал. Никогда она мне не нравилась, - радостно скалясь, заявил Папа Пешкарло. При этом даже не покраснев. - Что вы, друг мой, я полагаю, что сказанное вами является неудачно шуткой, потому как насилие, а уж тем более убийство, претит любому здравомыслящему человеку. Именно по этой причине я считаю необходимым оказать первую помощь человеку, который попал в беду. - Мама, - вымолвил Пешкарло и шлёпнулся поверх Мозиллы. - Друзья мои, вызывает недоумение ваше душевное и физическое состояние, надеюсь, вам нет нужды в вызове доктора? Если это необходимо, подайте сигнал любым возможным способом. Оставим нашу троицу и перенесёмся к Мышушере и Алёккио. «Да у меня пятнадцать высших образований и семнадцать кандидатских написано! Всё сам, вот этими двумя руками и одной головой! Не смыкая глаз! И днём и ночью! Да у меня такие завязки в министерстве культуры! Я тебе имя назову – тебе плохо станет! Я уже обо всё договорился. Со дня на день буду народным артистом. Так что всех вас с вашим бродячим цирком накрою медным тазом и джигу на нём станцую! Понял меня?» - орал Алёккио на хлопающего бусинками глаз Мышушеру. Тот удивлённо смотрел, как его оппонент медленно, но верно принимает утерянные было размеры дирижабля. «Я с вами сделаю такое! Вы у меня все попляшете! Я… Да я….» Он отнял у Мышушеры его туго набитый портфель и начал его вытряхивать. На землю посыпались недоеденные бутерброды, скомканные газеты, кальсоны, степлер, жезл гаишника, шапка гвардейца её величества, шотландский килт, разбитые очки, пачка вафель, сдутый мяч для водного поло, просроченные вареники с вишней и пластмассовый пупс в нарядной одежде. Схватив пупса и подняв его над головой, Алёккио демонически загоготал и открутил тому голову, кинув оную в несчастного Мышушеру. Пупса звали Феликс Эдмундович и он был любимой игрушкой нашего героя со времён детского сада, где он, собственно говоря, его и позаимствовал. Мышушера ощерился. Но человекоподобный дирижабль или дирижаблеподобный человек (кому как угодно) не обратил на это внимания, поскольку был увлечён собственной речью. «Я всем покажу, кто я есть! Обо мне узнают и заговорят! Меня будут уважать! Вы знаете, какая у меня поддержка? Меня поддерживают все! Абсолютно, категорически и бесповоротно все! Только они пока этого не говорят. Ты, между прочим, меня тоже поддерживаешь. Ясно?» - верещал на повышенных частотах Алёккио. С криком «Но пасаран» Мышушера зарядил правой нижней лапкой аккурат между ног оратору. Глазки Алёккио вылезли из орбит, личико приняло цвет перезрелой помидорки, глазки сжались до узеньких щёлочек, из них полились горючие слёзки, ручки потянулись к ушибленному месту, коленочки подогнулись и он пискляво прошептал, жалобно глядя на своего обидчика: «Ой, больно-то как»… Крыска, глядя на потерпевшего, призадумался, но, бросив взгляд на растерзанного пупса, заорал «Банзай» и ткнул ногой в пузо мальчишки. «Ы», - коротко и сдавленно произнёс Алёккио и завалился на бок, хватая воздух подобно выброшенной на морской берег рыбе. Под ним образовалась большая лужа. «Берёзовый сок», - подумал Мышушера. «Вот блин», - подумал Алёккио.
  15. В.В. Маньяковский

    Из жизни сенаторов.

    «Из пахучих завитушек, стружек и колечек», - напевал старый отставной военный Папа Пешкарло, выстругивая из дерева мальчика, который развлекал бы его на старости лет. Нет-нет, это не то, что вы все подумали, дедушка был законопослушен, несмотря на врождённую подлость и маразм, да и годы уже давно взяли своё. Ему нужен был мальчонка, который будет бегать ему за пивом, гонять в аптеку за таблетками, ну и играть перед сном на балалайке. Да и надо было кого-то отправлять к ратуше играть на шарманке, пока он валялся пьяный в дребадан в своей каморке. Строгал он этого мальчонку долго. Дрянной мальчишка вышел, своенравный, врал постоянно, вещи из дома воровал, учиться не хотел, всё просил ему кандидатскую купить. Эка невидаль! Деревянный мальчишка с кандидатской. Папа Пешкарло ему отказал, потому как надо было на что-то покупать таблетки, пиво и воблу. И тогда сорванец поменял курточку и три сольдо на кандидатскую. Однако ещё и не такое бывает. Да и на шарманке играть отказывался, всё старику Пешкарло приходилось делать самому, а мальчишка в это время чистил карманы благодарных зрителей, которые ничего не подозревали. Мы что-то отвлеклись, обо всём по порядку. Выстругал он этого мальчишку и назвал его Алёккио. На первый взгляд – самый обычный пацанёнок, но только деревянный, что, впрочем, в наше время не редкость. Одна беда была у него - когда он начинал врать, у него росли щёчки и пузико, он становился похожим на упитанного партийного работника. Прирождённый номенклатурщик. И врал он так складно, красиво, только часто путался и порой забывал, что и кому говорил. А в целом же, парнем он был неплохим, только очень уж необычным. Был у Папа Пешкарлы друг, не такой древний, но весьма уважаемый в определённых кругах деятель - Жиробас-Барабас, человек, рост которого был равен его охвату. Был он вечно небрит, нечёсан и хамски настроен ко всему, что имело мнение, не совпадающее с его. Питался лягушками, улитками, поговаривали, что и маленькими детишками. Страдал клаустрофобией, булимией и синдромом Туретта. А в целом, самый обычный человек. Только со странностями. Были они с Папой Пешкарло большими друзьями. Куда старенький - туда и младшенький, а куда младшенький - туда и старенький. Второй вариант встречался намного чаще. Были они оба бродячими артистами, ходили по городам и весям, рассказывали народу сказки разного содержания, показывали номера цирковые, Жиробас-Барабас ходил по канату, Папа Пешкарло сальто крутил, танец живота танцевали, песни разные пели да с речами весёлыми выступали, лучше всего это у старшего товарища получалось, а младшенький ему на ухо нашёптывал, суфлировал в меру сил и возможностей своих скромненьких. Нравились они народу вначале, да только приелись и зажрались. Были простыми комедиантами, артистами бродячими, а тут вдруг решил Папа Пешкарло стать заслуженным артистом, да и Жиробас-Барабас решил, что ему тоже надо артистом заслуженным стать. Думали они, рядили, да и порешили, что в силу возраста старшому-то надо не заслуженного, а народного, а младшенький пока что в заслуженных побегает до поры до времени. Да вот только тяжело было бы им вдвоём и вспомнили они про мальчонку деревянного Алёккио, который уже с успехом гастролировал со своими сказками и песнями. Даже несколько альбомов записал «Я обещаю», «Это был не я», «Да, это я, но меня не так поняли», «Проказник» и «Я обещаю-2». Честно говоря, дела у него шли получше, чем у приснопамятной парочки, но цели совпадали кардинально: заслуженный артист и народный. Поскольку заслуженным он уже стал, то и народным ему очень хотелось. «Надо бы объединиться», - подумал Алёккио, и продолжил мысль, - «Всё-таки вместе попроще, а потом я их обоих как бог черепаху…» «Привет, Алёккио!», - крикнул Папа Пешкарло, - «Как давно я тебя не видел! Какая радость, сыночек ты мой родненький!» Жиробас-Барабас подошёл и обнял деревянного мальчика со всей своей силой. Так они простояли четыре с половиной часа, потому как у главного обнималы прострелило спину и отпустило лишь спустя означенное время. - Как я рад вас обоих видеть, я так скучал, – выдавливая из себя жирненькую блестящую слезу берёзового сока, с надрывом сказал Алёккио, после чего у него внезапно отвисли щёчки. - Друг ты наш, мы тоже, тоже безмерно тебе рады, - сказал Жиробас-Барабас, преодолевая отвращение. - Я ночей не спал, вспоминая о вас, - продолжил Алёккио и осознал, что уже начал отвисать второй подбородок. - Ну воооот, Алёккио, ты снова с нами, ты среди друзей, давай меня в заслуженные выдвигать, - с постановкой произнёс Папа Пешкарло. - Да вы давно уже обязаны быть заслуженным, я всем говорю, что только Папа Пешкарло, и никто иной, - продолжил деревянный мальчик, понимая, что уже начало формироваться пузико. - Да я в тебе никогда не сомневался, всегда был уверен, что ты человечек достойный, -стиснув зубы и кривясь от отвращения, вещал старичок. - Не извольте сомневаться, никогда вас не подведу, - после этой фразы начавшее формироваться пузико вылезло вперёд под удивлённые взгляды старших товарищей. - Это у меня аллергия на шоколадные вафли, - по привычке ввёл в заблуждение наш герой, а его пальчики стали похожи на сардельки, а ручки на батончики колбасы. - Люблю шоколадные вафли, - мечтательно сказал Жиробас-Барабас. - И я люблю, но вас обоих больше, - заявил Алёккио, после чего его ножки стали напоминать ножки самого Жиробаса. - Мы в этом никогда не сомневались, - хором выдали оба старших товарища, недоумённо глядя на своего друга. - Вы – самые лучшие люди на земле, вдохновенно выдал мальчишка, - и тут же получил задницу Монтсеррат Кабалье. Разговор и обмен любезностями продолжался ещё около тридцати минут, а к окончанию беседы Алёккио напоминал депутата Митрофанова, только без очков. Но просто так стать заслуженным мало кому удавалось, для этого нужны талант, ум и совесть. Чего нашим героям не очень хватало, и прослышали они, что могут заполучить все эти качества у Волшебника, живущего в Янтарном городе. Но просто так туда не попасть, надо заполучить ключ у черепахи Мозиллы. Ей, говорят, сам Волшебник не раз помогал, вселяясь в неё и говоря её голосом. Может, и у них так получится? Да вот только не вылезала коварная Мозилла из своего пруда, ничего её за пределами его не интересовало, сидела, лягушками командовала, головастиков гоняла, жабами всякими восторгалась. Да только не простая она черепаха была, а себе на уме, близко никого не подпускала, но всё время что-то у всех вытянуть хотела, мило и заискивающе улыбаясь, но при этом куклу вуду на каждого дома держала. И хоть бездарна она была по части колдовства чёрного, но настроение её вечно мрачное поднимало, а других иной раз и пугало. Вот так-то, не всё, что в горшке, то мёд… И просто так взять измором или уговорами старую мудрую черепашенцию не представлялось возможным. Вот тут-то и пригодился бы талант Алёккио. Ему тоже не терпелось заполучить у Волшебника чудесный ниппель, через который он мог бы спускать себя сам, когда окончательно завирался, а то иной раз, для того, чтобы не занимать собой всё помещение, ему приходилось говорить правду, что претило его душевной конструкции, тонкой, ранимой и весьма оригинальной. Папа Пешкарло хотел стать народным артистом, Карабас-Жиробас не знал, чего хотел, с ним это часто бывало, да, наверное, хотел, чтобы в него вселился, подобно Мозилле, дух Волшебника Янтарного города и творил при помощи него свои великие чёрные и не очень дела, короче разноцветные, всех цветов радуги. Но старую черепаху Мозиллу пронять было непросто, на жалость не надавить, в доверие не втереться, да и вокруг пальца провести было нелегко. Оставался один единственный вариант. Напугать. - Глубокоуважаемая черепаха Мозилла, откройте, будьте так добры, - раздалось за дверью. - Кто там, чего надо, мы вас не звали, - как обычно поприветствовала своих гостей пресмыкающееся. - Мы друзья, пришли вам помочь, ибо опасность страшная нависла над вами и болотом вашим, - выдал Алёккио и грустно посмотрел на пальчики, ставшие сардельками. - Ась, чаво, кто посмел, не допущу, - заорала уважаемая черепаха. - Вы успокойтесь, мы ваши друзья, - заявил деревянный человечек, понимая, что щёчки уже отвисли донельзя. - Да-да, совершенно верно, стопроцентный и категоричный беспредел властей, - улыбаясь в 24 вставных зуба подтвердил Папа Пешкарло. - Чавой случилось? – пыталась уточнить хозяйка пруда. - Видите ли, дело в том, что принято решение осушить ваше болото злыми и лихими людьми, чтобы вам и всем его обитателям было плохо, - продолжил речь Алёккио и понял, что подбородок, вопреки стандартной процедуре, затроился. - Да и мы пришли, чтобы помочь вам, - добавил молчавший доселе Жиробас-Барабас. - Ну… Говорите, коль пришли, - испуганно-заинтересованно выдала Мозилла. - Так я и говорю, давеча, второго дня, говорит мне значит этот охальник, что не будет болота, что доберутся они до вас и погонят поганой метлой, а сами всё захватят и будут одни лягушками командовать, а ещё будут вас пытать электричеством и узнавать, как в Янтарный город к Волшебнику пробраться, - на одном дыхании выпалил Алёккио и принял размеры адвоката Макарова образца девяностых годов. - А про кого говоришь, мил человек? - удивлённо глядя на дивную трансформацию, вопросила обманутая жертва. - Да я не знаю, он не представился, да и не в том дело, вы в опасности, но мы можем вам помочь, проводим вас до Янтарного Города и вас никто не тронет, - заявил Алёккио, а его ножки приняли размер хорошей рульки. - А вы вообще кто такие? – вопросила хозяйка торфяника. - Я - известный актер, певец и музыкант, имею поддержку в министерстве культуры, уже есть договорённость о вручении мне звания народного артиста, меценат, филантроп, друг всех, кому нужна помощь, - по привычке завернул мальчик и принял размеры дирижабля. - Странный он у вас какой-то, - удивлённо пробубнила Мозилла, глядя на пертурбации. - Не без этого. Видите ли, он у нас болеет. Страшная болезнь – его раздувает, когда он видит несправедливость, - по системе Алёккио ответил Папа Пешкарло. - А помочь ему может только Волшебник Янтарного Города, болезнь настолько серьёзна. Не помогли ни доктор Курпатов, ни Доктор Майоров, ни тот мужик с огурцами, хотя к нему обращались неоднократно и ходим до сих пор, - на одном дыхании выпалил Жиробас. - Бедный мальчик, - погладила бок вновьобразовавшегося дирижабля старая черепаха. - Ненавижу несправедливость и ложь! – пафосно выпалил Алёккио и дирижабль увеличился. - У меня есть лом, может его проткнуть? – спросила Мозилла? - Может. А может и нет. Давайте проголосуем! – радостно предложил старый шарманщик. А как это? – удивилась черепаха. - Кто за – поднимает руку, кто против – не поднимает. А можно воздержаться, - пояснил старичок. - Понятно, - прошамкала лягушачий командор. - Кто за? – спросил ведущий и поднял руку. За ним поднял руку и Жиробас. - Я против! - завопил Алёккио,- не надо в меня ломом тыкать, особенно как в прошлый раз, - вспомнил он тот самый прошлый раз, себя, застрявшего на выходе из подъезда, и Жиробаса с ломом, оставшимся замурованным в этом самом подъезде. - А мне мальчонку что-то жаль, - проявила несвойственные ей душевные качества черепаха Мозилла. - Итак, двое против, двое за. Воздержавшихся нет. Значит, используем лом, - постановил Пешкарло. - Но как же так? Ведь голосов-то равное количество, - заверещал Алёккио. - Я здесь главный, - с удовольствием произнёс Папа Пешкарло и с удовольствием зажмурился. Жиробас-Барабас уже держал наготове лом. В тот момент, когда вандалы уже были готовы осуществить задуманное, черепаха вдруг предложила новый аргумент: - А может всё-таки волшебный ниппель? Зачем тыкать ломом в раздувшуюся деревяшку? А что если это пожароопасно? Вдруг оно взорвётся? Мой пруд тогда на тушение этой гадости придётся переводить. А где ж я жить останусь? Сердце папы Пешкарло ёкнуло за сынишку: - Мда... Ломом, это, пожалуй, радикально. Волшебный ниппель трэба. Но в таком виде в Янтарный город ему никак, однако, нельзя. Огорчает меня сей факт категорически по причине туманности перспектив. - Да ты шо, Пешкарло, - возмутился как всегда агрессивно настроенный Жиробас, - ломом - оно ж самое то, мне самому сколько раз помогало. Я всё время с собой теперь пару ломов ношу на всякий пожарный. - Не-э-э, дорогой Жиробас, - промолвил старый шарманщик, - тут деликатнее надо быть. Существо-то деревянное, непонятного анатомического устройства. Не туда чего сунешь - могут быть эксцессы непредвиденные. - А давайте его сначала к феям пошлём в Розовую страну, - вставила свои ржавые пять копеек Мозилла, - у них там фей-парад на днях намечается, а в качестве приза - хрустальная клизма. Парню сразу полегчает, и вот уж тогда - на прием к самому Волшебнику в Янтарный город его можно будет отправить, чтоб решил сразу все проблемы. - Да разве ж он на фею похож? - удивился обеспокоенный родитель деревянного чада. - На фею - нет, но на фея - совершенно точно. И вообще, завязывайте, Пешкарло, уже с этим половым диморфизмом. В вашем возрасте это просто неприлично, - ответила Мозилла. - А? – переспросил деревяшковый папа, услышав незнакомое слово. - Да всё уже. Вот тебе лыжи, вот тебе мазь, а вот тебе глобус – передай болезному, они ему пригодятся в пути, - сдерживая чувства промолвила Мозилла. - Спасибо, спасибо, дай бог тебе здоровьичка, век не забуду, - рассеяно бормотал старик, сгребая дары в кучу и передавая их непутёвому сыну. - Да завсегда пожалуйста! 150 сольдо с вас, - произнесла коварная зверюга. Пожилой шарманщик отсчитал ровно 150 сольдо. Разумеется, фальшивых. - Ну что, сынишко Алёккио, путь твой неблизкий, - сказал папа Пешкарло, пуская крокодиловы слёзы, - хрустальную клизму добыть - эти тебе не два пальца выстругать. Вот тебе денег на дорогу - тридцать сребреников. На чай, кофе и кокаин должно хватить. Как дойдёшь до границы с Розовой страной, зайди в приграничную харчевню "Трипперосёнка". Если банкомат там работать не будет, спроси у хромой лисы и слепого кота, что там официантами работают, "продаётся ли тут славянский шкаф". Это пароль. Они тебе еще пять золотых выдадут, на них ты подкупишь жюри фей-парада - и хрустальная клизма станет твоей.
×